Мысли Платона очень ценны для антропологии способностей. Но явные колебания переводчиков не менее ценны. Платон, описывая работу способностей, создает вокруг этого слова смысловое поле, переводчики же показывают, как терялось в веках исходное понимание древнего грека, и как точные понятия превращались в способы говорить.
Платон же последовательно выявляет весь понятийный куст слова «способность», точнее, именно «дюнамис». В «Меноне» он говорит о добродетели как о способности достигать благо (78 c). Но несколькими строками ранее он задает вопрос: «желать блага и быть способным на благо – это и есть добродетель?» (т. ж.).
Слово «добродетель» содержит в себе глагол «делать» – делать добро. Быть способным, в смысле обладать силой для блага, – это обладать силой делать или действовать во благо. Таким образом сила становится добродетелью, то есть тем, что позволяет делать добро.
Упоминания способностей разбросаны и по другим работам Платона. Но есть труд, где Платон разрабатывает это понятие. Это «Государство».
В четвертой книге он говорит о том, как подбирать высшее сословие полиса – стражей. В этих рассуждениях одновременно присутствуют и одаренность, и способности. Это сопоставление могло бы внести ясность в платоновское понимание способности. Вот как переводит его А. Егунов:
«…потомство стражей, если оно неудачно, надо переводить в другие сословия, а одаренных людей из остальных сословий – в число стражей. Этим мы хотели показать, что и каждого из остальных граждан надо ставить на то одно дело, к которому у него есть способности…» (Государство, 423 с).
Место, однако, не такое уж прозрачное. И, как пример, англичанин не понял бы перевода Егунова, поскольку в кембриджском переводе этого места Томом Гриффитом (Cambridge University Press, 2000) мы не находим ни одаренности, ни способностей:
«…for outstanding child from those classes to join the guardians. … assign each individual to the one task he is naturally fitted for…»
«Выдающийся» (outstanding), а не одаренный и «подходит для» (fitted for) вместо имеющий способности.
Переводы так разнятся потому, что и в греческом оригинале нет ни одного слова, которое бы определенно относилось к способностям или одаренности. Перевод Егунова домысливает это за Платона, хотя общий смысл передает верно.
Зато определение способности имеется в пятой книге «Государства». Платон задает вопрос об отличии знания от мнения. В переводе Егунова это звучит несколько не по-русски – русский язык не считает знание способностью:
«– Это уже иная способность, чем знание, или та же самая?
– Иная.
– Значит, мнение направлено на одно, а знание – на другое соответственно различию этих способностей.
– Да, так.
<…>
– О способностях мы скажем, что они представляют собой некий род существующего, благодаря им мы можем то, что можем, да и не только мы, но все вообще наши способности: зрение и слух, например, я отнесу к числу таких способностей…» (Государство, 471, b-c).
Надо заметить, что в греческом «знание» обозначается двумя словами: «гнозис» и «эпистеме». Похоже, еще с индоевропейских времен гнозис, как и русское знание, связан именно со знанием человека, как это происходит при рождении его матерью. А знание остальных вещей у нас называлось ведением, а у греков – эпистеме.
В данном случае речь идет о знании как эпистеме.
Способностью же переведено слово δύναμιν (дюнамин). Исходное значение этого слова – сила. А это значит, что любое место со словом «дюнамин» или «дюнамис» можно понять как разговор о наличии силы для какого-то действия, а можно – как возможность какого-то действия и как способность. В русской философской традиции сложился обычай понимать дюнамис как способность, что вовсе не обязательно для других философских традиций.
Что породило эти различия в понимании? Думаю, именно та самая внутренняя сила, что скрывается за греческой дюнамис. Наши языковеды, работающие в ключе языковой картины человека, показали, что язык до сих пор хранит древнейшие оттенки понимания многих вещей. Так, исходное знание определенно было связано с видением. Видья – это искусство знать высочайшие знания мироздания, доступные только богам.
Но при этом просто зрения недостаточно, чтобы увиденное стало знанием. Чтобы видеть, мало иметь зрение, нужно направлять взгляд. Взгляд – это силовое действие, чтобы появился взгляд, нужно не телесные глаза направить в сторону происходящего, а пустить сквозь них поток силы, который заставит и Глаз ума поглядеть в ту же сторону.
У Е. В. Урысон в работе, посвященной языковой картине человека, читаем:
«Значит, для того чтобы смотреть, нужно иметь не только глаза, но и нечто еще (ведь и для того, чтобы видеть, нужно, наряду с глазами, иметь еще и зрение). Быть может, это нечто и есть взгляд, который может быть только у зрячего?
Сравни невозможность *Все стали смотреть на небо, и слепой тоже устремил взгляд вверх.
Такое рассуждение, однако, не вполне корректно. Высказывания типа *Слепой (тоже) устремил взгляд <посмотрел> вверх (на что-либо или куда-либо) содержит указание на цель – "видеть (что-либо)", и это указание вступает в противоречие со значением слова слепой» (Урысон Е. В. Языковая картина мира vs. Обиходные представления (модель восприятия в русском языке) // Вопросы языкознания, № 2, 1998. С. 8).
В этих наблюдениях скрывается такая древность языка, которая недоступна историку или философу. Она же прячется и за разночтениями понятия способностей у Платона и колебаниями переводчиков.
Все, что связано с дарованиями, задатками и способностями, зародилось в человеческом языке в самом начале появления человека разумного, поскольку обеспечивало ему выживание. Поэтому надо принять, что в то время человек еще был мало способен на использование отвлеченных понятий, он говорил проще и о том, что видел непосредственно, как это свойственно людям примитивных культур.
Начало статьи по ссылке: https://dzen.ru/a/aQXvb2_xPjgzr86o