Платон неоднократно использует понятие способности в своих трудах. Более того, он это делает не по бытовому, просто используя нужное слово в речи, а исследуя его содержание как понятие. Так, в одном из поздних диалогов «Политик» Платон сопоставляет способность с наукой:
«Какой науке мы припишем уменье убеждать большинство, толпу? <…>
А в вопросе, нужно ли действовать по отношению к кому-то убеждением, силой или здесь вообще надо воздержаться от действия, – какой науке принадлежит решение?» (304 d).
И отвечает на свой вопрос:
«…думаю я, не иная какая-нибудь наука, но способность управлять государством» (т. ж.).
А затем задает вопрос, переводящий все это рассуждение в прикладную плоскость:
«О той, которая определяет, как надо вести войну со всеми, с кем решили воевать: будет такая способность искусством или нет?» (304 e).
Искусство здесь не совсем искусство в нашем понимании. Это техне, а техне по-гречески – это то, чем можно овладеть как ремеслом, в чем можно стать мастером. А значит, что делает возможной школу. Собственно, диалог «Политик» и ведется как разговор об обучении. Но обычно его понимают как школу политика, а в действительности он оказывается школой раскрытия и развития способностей.
Исходя из чего такая школа становится возможной? Ответ стоит поискать в других работах Платона. Так, в «Гиппии Меньшем» Платон показывает связь способностей со знанием:
«…справедливость не есть ли некая способность (δύναμις) или знание (έπιστήμη) или то и другое вместе?» (375 e).
При этом уточняется, что справедливость – это способность души. И тем жестко определяется предмет поиска. Мы говорим об устройстве души.
Наши переводчики весьма вольно обращались с исходными понятиями Платона, но иногда в этих вольностях как раз и читается действительное понимание, присущее Платону. Так, в диалоге «Хармид» переводчик С. Я. Шейнман произвольно переводит платоновскую δύναμις как «потенцию», хотя до этого в «Гиппии Меньшем» переводила как «способность».
Потенция – латинское имя для силы, способной накапливаться, исходно – перевод на латынь греческой «дюнамис». Но в философии это слово давно утратило исходное значение и означает некую скрытую или имеющуюся возможность. Перевести «дюнамис» в одном случае «способностью», а в другом – «потенцией» можно, лишь исходя из некоего внутреннего языкового чутья.
При этом та странность, что приравнивание знания как способности противоречит русскому языковому чутью – по-русски так не говорится – переводчика не смущает, поскольку существует философская традиция таких переводов. Как пример приведу выдержку из перевода М. А. Солоповой комментария философа IV века Фемистия на трактат Аристотеля «О душе»:
«Но энтелехия имеет два смысла для каждого: в одном смысле она подобна знанию, в другом – созерцанию, и в первом случае она является способностью, в другом – применением этой способности» (Фемистий. Комментарий к «О душе» Аристотеля, гл.1 // Космос и душа Учения о вселенной и человеке в античности и в средние века – М.: Прогресс-Традиция, 2005. С. 431).
При внимательном подходе к исходному тексту все не так однозначно. В данном случае у Платона идет речь не о том, что наука – это способность, а о том, что наука может обладать дюнамис для того, чтобы быть определенной наукой. И пока мы говорим об этом как о способности, возможны колебания смыслов. Но стоит сказать, что речь о потенции, и мы понимаем, что Платон мог видеть, как под именем «способность», точнее, «дюнамис», работают внутренние силы.
Продолжение следует...