Наташа подписывала последние документы в похоронном бюро, когда позвонила Лена.
— Наташ, я завтра прилетаю. Рейс в десять утра. Встретишь?
Голос сестры звучал так, будто она звонила каждый день. Будто не было этих пяти лет молчания. Наташа смотрела на счет за гроб и не знала, смеяться или плакать.
— Встречу, — сказала она и отключилась.
Лена жила в Казани. Работала главбухом в какой-то строительной компании. Игорь — в Ростове. У него свой небольшой бизнес, трое детей, жена-красавица. Наташа знала это все из редких звонков. Раз в месяц, иногда реже. «Как мама?» — спрашивали. «Так же», — отвечала Наташа. «Держись», — говорили и отключались.
Пять лет назад мама слегла после инсульта. Правая сторона не работала, говорить не могла, только мычала что-то нечленораздельное. Врачи сказали — уход нужен постоянный. Кормить, мыть, переворачивать каждые два часа. Памперсы менять. Лекарства давать по часам.
Наташа тогда работала менеджером в туристической фирме. Неплохая зарплата, перспективы роста. Начальник намекал на повышение. Но когда случилось с мамой, выбора не было. Точнее, выбор был — но не у нее.
— Я не могу бросить работу, — сказала Лена по телефону. — У меня ипотека, понимаешь? Два платежа просрочу — квартиру отберут.
— У меня трое детей, — вторил Игорь. — Младшему полтора года. Жена и так на пределе. Я не могу ее одну оставить.
Наташа слушала их доводы и понимала — логичные. Правильные даже. У каждого своя жизнь, свои обязательства. А мама — это так, общее прошлое. Которое вдруг стало только ее, Наташиной, настоящим.
Она уволилась через неделю. Переехала к маме в трехкомнатную квартиру в центре. Старый сталинский дом, высокие потолки, лепнина. Мама всю жизнь берегла эту квартиру. После папиной смерти могла продать, купить что-то поменьше, но не стала. «Это наш дом», — говорила.
Первые месяцы были адом. Наташа не знала, как правильно переворачивать лежачего человека. Как менять памперс так, чтобы не испачкать все вокруг. Как кормить с ложечки того, кто не может глотать нормально. Училась на ходу. Спина болела нещадно. Руки тряслись от усталости. По ночам вскакивала от каждого звука — вдруг маме плохо.
Деньги таяли стремительно. Памперсы, лекарства, специальное питание. Сиделку нанять не могла — дорого. Да и не доверяла чужим людям. Подрабатывала переводами на дому, когда мама спала. Копейки, но хоть что-то.
— Может, продадите квартиру? — предложил Игорь как-то. — Купите что-нибудь подальше от центра, подешевле. На разницу жить будете.
— Мама не хочет, — ответила Наташа.
— Да она же не понимает ничего!
— Понимает. Я вижу по глазам — понимает.
Подписывайтесь на Telegram скоро там будет много интересного!
РОЗЫГРЫШ!!!
Игорь фыркнул и больше эту тему не поднимал. Денег, правда, тоже не присылал. «У самого едва хватает», — объяснял.
Годы шли одинаково. Подъем в шесть. Памперс, умывание, завтрак. Лекарства. Переворачивание. Массаж, чтобы пролежней не было. Обед. Снова лекарства. Прогулка в инвалидной коляске, если погода позволяла. Ужин. Вечерние процедуры. И так по кругу.
Иногда к маме приходило просветление. Она смотрела на Наташу осмысленно, пыталась улыбнуться здоровой половиной лица. Тянула левую руку, гладила по щеке. В такие моменты Наташа плакала. Тихо, чтобы мама не видела.
— Все хорошо, мам. Все будет хорошо, — шептала она.
Мама мычала что-то в ответ. Наташа делала вид, что понимает. Кивала, улыбалась. А внутри все стыло от безысходности.
На пятый год мама стала угасать. Есть почти перестала. Взгляд потух. Дыхание стало прерывистым. Врач сказал — организм устал. Сердце слабое. Может, неделя, может, месяц.
Умерла она в феврале. Тихо, во сне. Наташа утром зашла с памперсом, а мама уже холодная. Лицо спокойное, умиротворенное даже.
Наташа села рядом на кровать. Взяла мамину руку — тонкую, с выступающими венами. Держала так долго. Не плакала. Слезы кончились где-то на третьем году.
Потом позвонила Лене и Игорю. Сказала коротко — мама умерла. Приезжайте на похороны.
И вот они приехали. Лена — в черном дорогом платье, на высоких каблуках. Похудела сильно, осунулась. Игорь — в строгом костюме. Седина в висках появилась, живот округлился.
На похоронах Лена рыдала громко, демонстративно. Причитала над гробом — мамочка, прости, не уберегли. Игорь произнес прочувствованную речь. О том, какая мама была замечательная. Как любила детей. Как много для них сделала.
Наташа стояла в стороне. Смотрела на эти театральные страдания и не чувствовала ничего. Пустота. Как в квартире без мамы.
После поминок Лена отвела ее в сторону.
— Наташ, надо про квартиру решить. Я через три дня улетаю обратно.
— Что решить?
— Ну как что? Продавать будем. Делить. Или ты хочешь жить тут? Тогда выкупай наши доли.
Наташа смотрела на сестру и не верила своим ушам.
— Какие доли? Я пять лет маму одна тянула!
— И что? — Лена пожала плечами. — Это твой выбор был. Никто не заставлял.
Завтра должны были встретиться у нотариуса. Наташа знала — по закону квартиру поделят на троих. Знала, но до последнего надеялась, что брат с сестрой поймут. Оценят. Не полезут делить то, что не заработали.
Глупая. Наивная дура.
Она шла домой пешком. Февральский ветер бил в лицо. Наташа думала — а ведь мама незадолго до смерти что-то пыталась сказать. Мычала настойчиво, показывала на секретер глазами. Наташа тогда не поняла. Решила — бредит.