Глава 9
Иван стал первым в Раю, кто вышел на полный контракт. Новость о русском «заложнике» быстро разнеслась по Райскому месту. Редкие первогодки, на правах старожилов, приходили к дому Ивана, чтобы увидеть безумца, решившего покончить с собой столь изощрённым способом. «Это верная смерть,» - говорили одни. - «Что вы хотите?» - отвечали другие. - «Два года общения с Кубом совсем отшибли мозги у этого русского».
По словам Соломона, пришедшего лично сказать Ивану, что часть уговора он выполнил, с мистера Нуто и Кими были сняты все обвинения. Во избежание возможных волнений среди индейцев, их вывезли тайно, ночью, не дав попрощаться с друзьями, в том числе и с Иваном. Дом их отдали бедной индейской семье, слишком напуганной и уставшей от жизни, чтобы быть гордой.
На месте сгоревшего банка, с помощью Башни, отстроили новый, больше и лучше прежнего. Гамлета взяли в охранники. В первый же день работы, он явился к дому Ивана в любимой футболке и новых камуфляжных штанах и до вечера, пока не стемнело, стоял напротив окна с незаряженным автоматом наперевес. «Бешеному дитяти — ножа не давати,» - с невесёлой усмешкой думал Иван, глядя в окно на бритоголового Славика, не сводящего глаз с его дома.
Джон окончательно сник; он приходил к Ивану с видом врача, поставившего больному смертельный диагноз и не знающего как об этом сказать умирающему. Иван как мог подбадривал друга, но вся его бравада вроде: «Вот увидишь, Соломон сдохнет первым», - на парня не действовала. Когда Иван поправился, Джон отвёл его в тайное место: небольшой уголок земли на отшибе рядом с ангарами. Издали, место казалось обычной лужайкой, случайным зелёным пятном среди бетонных задворок. И только ступив на неё, человек понимал, что это — не просто английский газон.
- Это кладбище, - объяснил куратор наличие белых табличек на зелёной траве. - Мы хороним здесь погибших по разным причинам доноров и обслугу.
- У вас были погибшие? - искренне удивился Иван.
- Да, в основном, несчастные случаи....
- Но было и нечто похуже, - поделился своей догадкой юноша.
- Я не должен рассказывать, - Джон замотал головой. - Я привёл вас сюда, на эти могилы, чтобы напугать вас, чтобы заставить вас быть осторожным.
- Жизнь - смертельная болезнь, - философски заметил Иван. - Считай, что ты меня напугал.
Как ни хорохорился Иван, грусть по утраченной свободе и навсегда потерянной девушке медленно, но верно сползала в глухое уныние. Пришедшая на смену унынию пустота была невыносимой. Жизнь потеряла свой смысл; лишь злость да тупое упрямство — две дьявольских клячи, ставшие в упряжь вместо издохшей тройки борзых коней Купидона, упрямо тащили телегу с мёртвым возницей. Особенно худо бывало под вечер, когда сжимался и вял в холодной тьме безрадостных дум робкий лучик надежды.
Не дай мне бог сойти с ума…[1]
«Как же он верен, - с восхищением думал Иван, повторяя снова и снова согретые солнцем строки. - Как бесконечно он прав».
В сгустившихся сумерках беспросветного одиночества, Пушкин, своей духовной вибрацией, защищал его слабый разум, не давая кружащему рядом злу добить смертельно больную надежду; так костёр в ночи отгоняет голодных шакалов от усталого путника. Пушкин стал ему другом; выученные, когда-то, на спор стихи соделались его невидимым скитом, где он, в тишине и покое, окормлял свою душу талантом гения.
Познавший адову печаль, Иван устремился к небу. По правилам, донорам разрешалось выходить за пределы Рая, но не более, чем на два километра в любую сторону. Ивана тянуло в горы; город, где не было Кими, ему опостылел. Горы дышали тайной; они звали к себе, манили своей отрешённостью от бренного мира и девственной чистотой, не замаранной слабыми людьми — слепыми, лукавыми, жадными до власти безумцами.
Джон, не без грустного вздоха, согласился прикрывать прогулки Ивана, в особенности от Гамлета, взявшего на себя добровольное обязательство доносить о «враге колдунов» Соломону. Он подарил ему туристические ботинки и показал «индейскую тропу», минуя камеры и посты, тайно ведущую в горы. Знали о ней не многие и знавшие молчали; раз или два в году кто-то из индейского персонала на несколько дней уходил в самоволку. «Побыть с духами гор,» - так они называли своё «внезапное недомогание», освобождавшее их от работы в Раю. Название Ивану понравилось, как и тайная тропка, выводящая с зоны.
- Пойду, пообщаюсь с духами, - говорил он Джону, лукаво подмигивая. – К обеду не жди и..., покорми, пожалуйста, Пива.
Горы покорили Ивана. Каждое утро он сбегал от душевного морока в чудесную высь и возвращался обратно лишь к ночи. Бродя в одиночестве между явью и сном, он чувствовал, как боль покидает его. Оставляя свой суетный разум внизу, он учился слышать природу: дыхание ветра, шёпот альпийских трав, трепет земли. Он снова стал частью природы; потерянный сын, так долго бродивший в поисках мнимого счастья, вернулся домой и индейская Пачамама[2] приняла и простила блудное, русское дитятко.
Забравшись повыше, Иван наблюдал как жизнь, облечённая в тварь, сотворчествует Богу, совершенствуясь каждым мгновеньем дарованного ей бытия. «Жизнь - это вспышка светлячка в ночи. Это дыхание бизона зимой. Это тень, что мелькает на траве и теряется в закате,» - вспоминал он слова возлюбленной.
Как-то под вечер, в тумане, он вышел на огромного гризли; медведь не тронул его, быть может, не учуяв в нём человека. Задрав кверху морду, он долго принюхивался к парализованному от страха Ивану, затем, не спеша развернулся и просто ушёл в пахнущий прелой травой холодный, осенний сумрак.
Зима, сменившая жёлто-багряную осень, к огромному сожалению молодого мужчины, внесла свои коррективы. В отличие от скучного, своей неизменностью, лета в Раю, погода в свободном мире менялась с каждой неделей. К декабрю, всё пространство вне Рая было завалено снегом. Морозы сковали Скалистые горы, проверяя на прочность не впавших в зимнюю спячку существ. Прогулки пришлось прекратить. Почуяв душевную слабину, исхудавшая и от этого очень злая сука-тоска вырвалась на свободу. Иван опять погрустнел. Чтобы как-то унять душевную боль, он пробирался к периметру Рая и прямо в рубашке и шортах ложился на чистый снег, чтобы впитать в себя морозное счастье свободной от Рая вселенной.
Мать ли природа услышала зов одинокой души или Бог с предмирных высот сошёл утешить Ивана, но утром после Священной ночи, вместе с лучами обновлённого солнца, в дом к Ивану залетела голубая пичуга ростом с синицу. Впорхнув в открытое окно спальни, она примостилась на спинке кровати и запела дивную песнь о рождении нового мира. Громкие птичьи трели разбудили Ивана.
Поначалу, он испугался. Птица в окно - плохая примета. Но потом он подумал, что хуже ему чем теперь, навряд ли будет и уже спокойно стал разглядывать гостью. Синие её оперение переливалось всеми оттенками неба: от нежного раннего утра до тёмных, ночных глубин с вкраплениями звёзд.
- Кто ты? – спросил он пичугу.
Услышав голос Ивана, птица не испугалась, только громче запела.
- А ты смелая, - похвалил птицу юноша.
И вдруг, страшная мысль обожгла сознание: « А может она как Пив, когда-то была человеком?» Он присмотрелся к птахе. Да нет, птица, как птица. «У Пива у того глаза Рустама, а здесь… - Иван провёл потной ладонью по лбу. - Совсем шизанулся на чёртовой магии».
Исполнив свою серенаду, пичуга выпорхнула в окно, оставив растревоженного визитом Азизи в задумчивости.
Перед завтраком к нему «на минуточку» заскочил Джон с рождественским подарком: фонариком «на всякий случай». За неимением возможности на что-то более ценное, Иван подарил ему «стих», чем вызвал у друга бурю неподдельного восторга. После ухода куратора, мужчина решил для себя, что если теперь он верит в Бога, то пусть пичуга будет ему подарком, как знак чего-то хорошего. На том он и успокоился.
На следующее утро история повторилась. Каждое утро птица прилетала к Ивану, чтобы исполнить свой гимн всепобеждающей жизни и улетала обратно, оставляя после себя стойкое ощущение чуда, присутствия силы, присматривающей за ним. Он не был забыт и отдан на съедение Кубу, он это понял.
Как только снег осел и на тёплых проталинах показались первые «слёзы счастья» (так Иван окрестил подснежники), изголодавшийся по воле Азизи снова вернулся в горы. Прогулки возобновились и птица перестала прилетать в душную Райскую клеть, предпочитая встречаться с Иваном на воле; он видел её, небесным ангелом, парящую в небе, или вдруг молнией срывающуюся к земле, чтобы оттолкнувшись от тёплого ветра, взмыть ввысь и исчезнуть в небесных просторах.
Мужчина чувствовал, что снова живёт; даже внезапные весенние снегопады, столь же обильные, сколь и быстро проходящие возбуждали в нём счастье.
В один из апрельских дней, тёплый, если не сказать по летнему жаркий, повинуясь зову души, Иван, привычным маршрутом, отправился в горы. В рюкзаке, за спиной, лежали недоеденный завтрак, нож, подаренный Джоном в прошлом году на его день рождения и новый фонарик.
Ноги, сами собой вели его прочь от зоны душевного некомфорта всё дальше, вверх на горние тропы в тишину блаженного одиночества. К обеду, нежданно, поднялся ветер; тяжёлые, свинцовые тучи сковали небесную твердь, соединив два мира серой, дождевой хмурью. Зная о переменчивом нраве весенних гор, с собою Иван прихватил тёплую куртку; возвращаться обратно в райскую безнадёжность ему не хотелось.
- Подумаешь, дождик, - говорил он себе, карабкаясь по скользким камням. - Покапает и пройдёт.
Он поднимался всё выше, надеясь, что непогода вот-вот утихнет. Будто проверяя на прочность, гордый Борей дунул Ивану в лицо резким, северным хладом. Дождь превратился в снег, завьюжило, закружило так, что невидно стало не зги. «Домового ли хоронят, ведьму ли замуж выдают?»[3] - строки вспомнились сами собой.
- Чёртовы твари, - выругался Иван, пытаясь сквозь белую пелену разглядеть знакомые метки.
Он шёл, пробираясь на ощупь, куда-то. Мокрые, снежные хлопья слепили глаза; холодными струйками стекали за шиворот и дальше, вниз по спине, крадя тепло у дрожащего тела. «Если я не найду укрытия, мне — хана», - неприятная мысль явилась к нему не одна. Вместе с ней, в разум Ивана, хохочущей ведьмой, ворвалась голодная паника верхом на бледном коне имя которому — страх; тотчас голова закружилась, ноги сделались ватными, а в животе запрыгали голодные, зубастые зайцы. Чтобы не упасть, он прижался к скале, пытаясь обуздать в себе сумасшедшую гадину.
- Не дрейфь, пацан. Соломон тебя не убил, не убьёт и эта снежная хрень, - успокаивал себя испуганный донор.
Нить человеческой жизни обидно тонка и может оборваться в любую минуту просто от вздоха пролетающей мимо птицы. С большой долей вероятности, история Ивана могла бы закончиться здесь, едва начавшись. Но так уж случилось, что у Бога в тот день затерялась частица «бы», а путь Ивана не кончался весенним штормом. Помощь пришла.
Чуть различимое в шквале мятущейся бури имя: «Ива-а-ан,» - поначалу, он принял за желание жить, породившее призрак в его воспалённом сознании, но он ошибся. Имя не исчезло в безумном потоке пугающих мыслей — оно звучало всё ближе и ближе. «Меня ищут!» - надежда озарила душу Ивана. Он повернулся на голос. Сквозь озверевшую вьюгу некто тёмный и большой медленно приближался к замёрзшему парню. Не дойдя нескольких метров до «цели», Некто остановился, желая остаться неузнанным. Так они и стояли, каждый скрытый для каждого снежным безумием: слабый человек на грани двух ипостасей и Кто-то, ведомый чьей-то могущественной волей.
- Кто вы?! - охрипшим голосом крикнул Иван неведомому спасителю, слишком большому для человека и слишком разумному для зверя.
Некто остался безмолвным. Словно исполнив свой долг, странный спаситель отправился вспять, растворяясь в буре как призрак отца[4] – с достоинством. Медлить было нельзя. «Кто бы он ни был, лучше идти за ним, чем замёрзнуть на скалах».
Почти на ощупь пробирался Иван за своим спасителем сквозь снежную мглу. Вскоре, ветер начал стихать, унося в своё одиночество гнев уходящей зимы; с ветром ушёл и страх. Иван прибавил ходу, надеясь догнать и как следует рассмотреть незнакомца, но Некто прибавил шагу ровно настолько, чтобы тайное так и осталось тайной для глупого человека.
Тропка ширилась вниз, идти стало легче. Снег быстро растаял, уничтожив следы таинственного проводника; всё, что было доступно Ивану — видеть огромную серую спину вдали, да слышать, в сменившей шквал тишине, мерное шлёпанье стоп по растаявшей мути.
Куда они шли и зачем, Иван не думал. Да и какая разница, если он жив и всё ещё способен куда-то идти. Тишина и ритмичное топанье ног вдалеке усыпляло. Лёгкий туман сделал пространство густым и тягучим как мёд. Ивану даже показалось, что они никуда ни идут, а просто передвигают ногами на месте, будто бредут по спортивной дорожке. Так бывает во сне: ты бежишь только мыслью, увязнув в пространстве морфея. Нет ни конца, ни начала, лишь ход, толи времени, толи просто стрелок часов….
Очнулся Иван возле входа в пещеру, один, не понимая, где он находится и как вообще он попал в это место. Таинственный провожатый исчез.
- Чёрт….
В своих восхождениях, он неплохо узнал окрестные горы; никаких пещер поблизости не было. «Что это за место? - недоумевал Иван, вглядываясь в тёмный проход в скале. – И где этот…? - он не смог подобрать подходящего названия призраку. – Спрятался в пещере и ждёт там меня? А вдруг это медведь? - мысль полоснула по телу холодным ножом. – И не важно, что я сам себе напридумывал…» Иван огляделся. Вокруг высились горы, чужие и неприступные.
Он устал, тело просило отдыха и хоть немного тепла. «Сколько сейчас?» - Иван посмотрел на часы (единственную вещь, взятую им из Москвы). Стрелки застыли на половине четвёртого. «А, была не была… - махнул он рукой на страх. - Зайду, погреюсь чуток. Авось не съедят».
Тихо вступил он в сумрак пещеры, заставляя себя не думать о том, что «дом» уже кем-то занят, и что этот кто-то, с нехорошими мыслями, наблюдает за ним. Свет от фонарика вёл его узким путём всё дальше от мира. Стало теплее; низкие своды, будто смиряя его, вынуждали идти с опущенной головой, поэтому кроме камней под ногами он ничего не видел. «Фиг с ним…, - думал продрогший Иван. – Мы не гордые. Магём и на брюхе, если приспичит...»
Вскоре проход начал расти и идти стало легче. Пройдя ещё метров сто, Иван оказался в гроте такой высоты, что свет от фонарика тонул в его безграничном пространстве.
- Есть кто-нибудь?! – крикнул он в пустоту.
Кого он спросил и зачем, Иван и сам, пожалуй, не понял. Возможно, чувствуя всю безнадёжность своего положения (без спичек и топлива костёр не разжечь) он просто решил утешить себя, на мгновенье, представив, что где-то там, в глубине бесконечного грота, его ждёт…, хоть кто-нибудь.
- Кто-нибудь, кто-нибудь, - вторило ему безразличное эхо.
И чей-то знакомый голос повторил в его голове: «Кто-нибудь». «Приехали. Спятил,» - поставил себе диагноз Азизи и тут же услышал, как голос внутри смеётся. Иван возмутился:
- Эй! Хватит ржать! Кто бы ты ни был, хватит прятаться в моей голове! Выйди, покажись!
- Кажись, кажись, - ответило эхо.
В наступившей затем тишине, он услышал, как бьётся усталое сердце и ему стало грустно. «Вот возьму и умру в этой пещере, один, и никто меня не найдёт». Он сел на холодные камни и горько заплакал, и вместе с солёною влагой на землю падали горечь и злость, освобождая место в душе для любви и покоя. Вдоволь наплакавшись, он поднял глаза и…. «Чур меня!» Невдалеке от него, тихо горел костёр.
- Дожил, - с безразличием призрака пробормотал Иван. – Вначале голос, теперь галлюцинация. М-да… Водка, водка, огуречик - вот и спятил человечек….
«Вот ведь дурень-то», - снова услышал он тот же насмешливый голос.
- Сам дурак, - огрызнулся Азизи, но голосу внял.
Кем бы ни был «пещерный бойскаут», Иван решил, что лучше быть живым дураком, чем сохранившим рассудок мёртвым, и, вообще, лучше – быть. Он шёл на свет, как раненый зверь к дому охотника в надежде на помощь. Подойдя к костру, Иван огляделся: вокруг было тихо и пусто. Сняв с плеч рюкзак, он сел как можно ближе к огню и, наконец, расслабился. От мокрой одежды шёл пар; он вспомнил, как в детстве мать брала его в женскую баню, как парила веником, как он стеснялся чужой наготы и к наготе этой тянулся. Как смеялись бабы над ним. Зачем смеялись? За что…? Высушив фронт, он повернулся тылом к огню и почувствовал, как сердце его рухнуло в пятки, прячась от ужаса. На границе света и тьмы, в позе лотоса, сидел мёртвый Аша.
Юноша вскрикнул, попятился задом к огню и, только обжёгшись рукой о горящее дерево, остановился и с ужасом вперился в мумию. Он смотрел на Ашу в благоговейном страхе, как смотрели бы люди на умершего родственника, покажи он им непристойный жест прямо из гроба. Аша сидел смиренно и тихо, закрыв глаза, будто спящий старик, в перьях, пончо и мокасинах обшитых бисером.
Так они и сидели друг против друга: мёртвый индиец, познавший иную жизнь и Иван, впервые увидевший смерть. Толи от того, что лапы холодного тлена побоялись коснуться индийца, толи, потому, что Иван устал удивляться, но страх, парализовавший Азизи, уступил тупому приятию мира в том виде, каким он сейчас пред ним предстоял.
Первая мысль после шока: «Бояться нужно живых», - отрезвила Ивана. Он взял от костра горящую палку и подошёл вплотную к индийцу, чтобы как следует разглядеть мёртвое тело. Ничего «такого» на теле он не нашёл: ни червей, ни ввалившихся глаз, ни изъеденной смертью плоти. Аша казался живым. «Может это очередная проверка на вшивость?» - зашла лукавая мысль. Он попытался нащупать пульс у мёртвого тела. Рука была холодна и безжизненна. И тут Ивана накрыло:
- Сука! Чёртов ублюдок! Я чуть не обосрался от страха, увидев твой труп! - кричал он мёртвому телу. – Хуй ли тебе! Вместо того, чтобы драться, ты сидишь здесь, в тёплой пещере, притворяешься мумией! Ты думаешь, умер героем?! Чёрта с два! Сдохнуть легко! Ты вот попробуй жить! Один…! Без любви!
Иван задохнулся от гнева. Он был готов ударить индийца, и уже намахнулся, чтобы бы сбить «дурацкие перья» с его головы, но в этот самый момент, мумия открыла глаза и чистым, прозрачным голосом промолвила:
- Дурак ты Ваня.
Никогда в своей жизни Иван так быстро не бегал. Бросив рюкзак, фонарик и остатки храбрости, он ринулся в темноту как затравленный львами буйвол, не разбирая дороги, подальше от говорящего мертвяка. Позади он слышал, как Аша одобрительно заметил:
- Резво бегает юноша.
Иван решил не разочаровывать индийца и тут же прибавил ходу. Последнее, что он услышал, было:
- …и верни мне старый дастар. Эти перья…
Он бежал во тьме, сам не зная куда, и снова пространство и время играли с ним в прятки, и он, человек, в сухую проигрывал Богу. А-а-а!!! Иван стоял у подножья горы и вошедшее в полдень солнце слепило ему глаза. Ноги его дрожали.
- Ещё одна такая прогулочка и Соломону не нужно будет меня убивать.
Он лёг на тёплую землю, желая почувствовать под собой реальную твердь, доказывающую, что он находится в мире людей, а не духов. Что это было? Сон? Нет, он слишком устал и напуган. Проделки Аши? «Если всё это, правда, и Аша каким-то чудом не умер, почему он спрятался от меня? И если он жив, может и Кими…? Что, если Кими и Кем не уехали? Если бы знать…» - думал Иван, глядя в синее небо.
Мысли о девушке вернули Ивану силы. Он поднялся с земли и быстрым шагом направился к зоне.
Уже на подходе к дому, он услышал, как Гамлет ругается с Джоном:
- Ну-ка, клонированная рожа, быстро впустил меня в дом!
Джон, как мог, отбивался от хама:
- Мистер Азизи сейчас отдыхает. Он не велел…
- А мне плевать, что твой Азизи тебе не велел! Я давно за тобой наблюдаю. Ты прикрываешь дружка. Его нет ни в пабе, ни в городе…. Так, где же он? А? Ну-ка, Азизи, покажись, сраный ублюдок! Что? Нет? Конечно его там нет. А почему? Да потому, что он сбежал! Ушёл в самоволку! Я докажу это и вас обоих накажут! Враг мистера Ли – мой враг!
«Значит, враг…, – Иван был в бешенстве. – Хорошо, я покажу тебе, что значит быть моим врагом». Через выходящее на задний двор окно, мужчина забрался внутрь, быстро разделся и с сонным видом, в одних трусах, вышел из дома спасать репутацию Джона.
- Эй! Пугало! Какого хрена ты тут творишь? Ты что, разве не знаешь, что за порчу имущества компании, с тебя причитается штраф?
Жесточайший облом исказил наглую рожу Славика, уже представившего себя обласканным Соломоном с медалькой (или что у них там дают за поимку беглого донора) над черепом Йорика. С большим трудом, он взял себя в руки и зло огрызнулся:
- Я ещё и не начинал портить твою рязанскую хаялку, Азизи, так что никакого штрафа не будет.
- Ты разбудил меня, чёртов придурок, а значит, спровоцировал стресс в организме, который…, вот, смотри, он уже начал отражаться на моём здоровье, - Иван манерно закатил глаза и приставил руку ко лбу, изображая больного. - Так что премии ты не получишь. Правда, Джон? - он быстро взглянул на друга, который молча трясся от смеха.
Джон тут же кивнул в знак согласия.
- Посмотрим, - процедил поверженный Гамлет.
Плюнув под ноги куратору, он медленно развернулся и потопал в сторону парка.
- Скотина, - тихо сказал Иван.
Едва фигура качка скрылась из виду, Джон, восторженно причитая, бросился к своему подопечному:
- Какая радость, мистер Азизи, что вы решили вернуться! Мистер Славик совершенно не хотел меня слушать! Представляете, что было бы, если бы он не застал вас на месте!
Иван устало махнул рукой.
- Да ничего страшного, как-нибудь отболтались бы.
Он на минуту задумался и затем, осторожно спросил:
- Ты сказал, хорошо, что я вернулся….
- Хорошо, что вы вернулись так скоро. Как только вы ушли, минут через десять пришёл мистер Славик и начал требовать, чтобы я впустил его в дом, проверить на месте ли вы….
- Десять…, плюс, пять…, ладно, шесть минут на препирание, итого…, - Иван пытался понять суть полученной суммы. – По-твоему, получается, я вернулся через шестнадцать минут и сейчас… всё ещё утро….
- Ну, да….
Иван непонимающе уставился на Джона.
- Не может быть.
- Чего не может быть, мистер Азизи?
- Джон, я пробыл в горах как минимум десять часов.
Продолжение здесь:
Сноски:
1. Не дай мне бог сойти с ума… - А. С. Пушкин «Не дай мне бог сойти с ума…»
2. Пачамама. – Богиня земли у американских индейцев.
3. Домового ли хоронят, ведьму ли замуж выдают? – А. С. Пушкин «Бесы»
4. как призрак отца. – Призрак отца Гамлета.