Глава 8
Беседа с мистером Нуто внесла сумятицу в душу Ивана. Песочный фундамент, на котором зиждилась его уверенность в то, что всё у него «ок» или, по крайней мере, не хуже, вновь рушился едва скреплённый жидким раствором лжи. Нужная для уставшего мозга стабильность была лишь в одной, очень чёткой уверенности, что Соломон гад и с этим придётся жить как минимум год.
«Хорошо ему говорить, - думал Иван, возвращаясь по тёмной дороге домой. – Он ведь её отец…. «Душа Кими связана с духом этой долины». Ну и чего? А если я люблю её как никогда, никого не любил? Если я жить без неё не могу? Какая мне разница, добьёт ли меня Соломон или я сам себе не прощу, что сбежал как последний трус, испугавшись непонятно чего? Лучше бы научил, как пультом швыряться…»
Бог для Ивана был, но существовал отдельной от жизни абстракцией, с которой можно было ругаться без особых последствий. Страшилка из детства: Бог добрый, Бог злой…, слишком далёкий, чтобы думать о Нём. Живя в окружении неимеющих[1] Иван и сам ничего не имел кроме фальшивого глянца, правил не им установленных и карты прямого пути, ведущего в ад.
В отношении к вере, бедность сродни богатству: ни тем, ни другим некогда думать о ней. Мать (как миллионы подобных ей) жила неустроенной жизнью, существуя в пространстве дешёвых шмоток и вредной еды, не имея сил думать о Боге.
Вера – есть творчество и ей, как всякому творчеству нужны тишина и покой, ибо Бог является в тишине. Покой стоит дорого. Преступник тот, кто считает, что хороший творец – голодный творец. Неправда. Так думают те, кто боится, что люди (посредством слова, звука и образа) познают Истину, - ведь знающим нельзя управлять.
Голодный художник – лишь в малую степень художник. Не имея возможностей, он вынужден торговать талантом как дешёвая шлюха, вместо того, чтобы вести к совершенству народы.
Иван не заснул до утра. Вдоволь намаявшись, он потянулся за Пушкиным.
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».[2]
«Если он через это прошёл, я тоже хочу, - думал Иван, лёжа в кровати. - Если Бог существует, я должен с Ним познакомиться».
После завтрака он отправился к Кими за Библией. Просьба дать почитать ему «там, где про Слово» обрадовала девушку. Понимающе кивнув, она скрылась за книжными полками и через пару минут вернулась с книгой в руках.
- Единственный экземпляр, - сказала она со вздохом, как будто извиняясь за то, что в школьной библиотеке Библия только одна. - Индейцы Айдоха католики, но в христианского Бога не верят, предпочитая держаться своих, традиционных верований в духов.
- Ну, у нас тоже народ не слишком религиозный, - постарался утешить её Иван. - Я вот, в церкви ни разу не был, хотя и крещёный. Бабушка крестила меня втайне от матери, которая всё ждала, что примет веру уб… мужика, который её обрюхатил.
- Печально.
- Нормально. Если бы пульт не врезал мне по лбу, я и сейчас считал бы, что Бог – поповские выдумки. Кстати, а как это он пультом-то…?
- Не знаю. Отец просто… верит, что может…, и всё.
- Круто… Он мог бы зарабатывать, швыряя предметы…
- Он же не фокусник, - нахмурилась девушка. – Я удивилась, что отец вообще это сделал. Он против любых демонстраций. Говорит, что «фокусы» для маловеров, что истинная вера в другом, что изменить себя намного труднее, чем сдвинуть гору. Как-то я спросила его, что нужно, чтобы иметь такие возможности.
- И что? Что он ответил?
- Быть с Богом.
Иван почесал затылок.
- Шутник….
- Только не он. Раньше мы жили в Денвере и каждое воскресенье ходили в храм. А потом..., - Кими вздохнула. - Потом он познакомился с мистером Ли....
- И этот гад его обманул. Я прав?
- Он предложил свободу для племени и отец соблазнился. Свобода оказалась ложью, а мы превратились в заложников Башни.
- Поэтому ты и не можешь уехать со мной?
Кими расплакалась. Иван бросился утешать девушку, проклиная поганого колдуна.
- Ничего, мы что-нибудь придумаем. Должна же быть управа на этого китаёзу.
В крепких объятиях Ивана девушка успокоилась. Смущённо оглядываясь, она отстранилась от парня и тихо сказала:
- Освободить от клятвы может только сам мистер Ли. Больше никто. Мы все — рабы Куба....
- Ну так значит, нужно взорвать этот Куб ко всем чертям и дело с концом!
Девушка улыбнулась, выражая свою благодарность наивной порывистости Ивана.
- Оружие здесь бессильно. Только вера, настоящая вера может противостоять злой воле. Спасибо тебе Иван за твою доброту и желание помочь, но отец прав, ты должен уехать отсюда как можно скорее.
Сердце Ивана сжалось от боли. Он страстно желал сказать ей: «Я люблю тебя, Кими, как никогда никого не любил и без тебя никуда не уеду!» - но предательский ком больно сдавил ему горло.
Схватив под мышку Библию, он выбежал из школы и бежал до самого Рая. Только возле шлагбаума он позволил себе перевести дыхание. Разморённый на солнце «Шварценеггер» вяло перегородил Ивану дорогу.
- С Библией в Рай нельзя, - сказал он тоном «I'll be back»[3], угрожающе двигая накаченной челюстью.
Иван взорвался:
- Да пошёл ты со своими дурацкими правилами в вонючий зад Соломона!
«Шварценеггер» не дрогнул, только передвинул автомат со спины на сытый живот. Иван намёк понял. Ругаясь, он отдал книгу и поплёлся домой, мечтая о мести.
Ночью ему приснился Аша. Они сидели в пещере или глубоком подземелье, Иван не понял. Он не видел индийца, но чувствовал, что тот рядом и смотрит на него, и что в отличие от Ивана, совершенно ослепшего от тьмы, хорошо его видит. Вместо терзавших его вопросов, неожиданно для себя, юноша произнёс, или подумал: «Мне страшно, Аша,» - и, тут же почувствовал, старик ему улыбается. «Не бойся, Иван, - голос индийца был тих. – Бог поражений не имеет». На этих словах Азизи проснулся.
Наверное, впервые в жизни Иван точно знал, что ему нужно делать.
- Мне нужно встретиться с колдуном, - сказал он пришедшему навестить его Джону.
Голубые глаза куратора сделались серыми и пустыми. Он погрустнел и словно бы сдулся.
- Вы хорошо подумали? – спросил он, в надежде, что Иван передумает. - Необдуманное решение может обернуться для вас серьёзной проблемой. Вы, Иван - хороший русский, мне будет очень жаль, если с вами что-то случится, - добавил он тихо.
Иван улыбнулся и по-дружески хлопнул куратора по плечу.
- Двум смертям не бывать, на одну наплевать. Я принял решение.
- Тогда..., - Джон попытался выдавить из себя улыбку. - Удачи, вам. Я передам вашу просьбу мистеру Ли.
Колдун не стал откладывать встречу и принял Ивана сразу после обеда.
Офис мистера Ли явно бил на дешёвый эффект; избавившись от белого цвета он выглядел угрожающе помпезно. Чёрно-красная клетка вкупе с чёрным и красным креслами друг против друга, казалось, были срисованы с приёмной тьмутараканского беса. На экране, вместо вселенной, ярко пылал огонь. Колдун в расшитом золотом, красном бархатном сюртуке, тёмно-зелёных брюках и зелёных туфлях из кожи рептилии предложил Ивану сесть в чёрное кресло.
- Я слушаю вас, мистер Азизи, - сказал он, пряча своё напряжение под маской любезности.
Воспламененный обидой за «бедных индейцев» и злостью на себя за лёгкость, с которой он предал Ашу, поверив предателю, юноша встал и резко, на выдохе, бросил своё условие:
- Мистер Ли я принял решение! Вы отпустите Кими и её отца, а я останусь в Раю ещё на два года.
Лицо Соломона сделалось пепельно-серым, как старый пергамент с росчерком дьявола вместо восточных глаз.
- Вы смеете ставить условие? - спросил он угрожающе тихо. – Мне? Колдуну?
Иван ухмыльнулся. «Почему бы и нет,» - читалось на его счастливом лице. Нежданное поведение магла заставило Соломона задуматься. Минуты две он молчал, наблюдая сквозь донора за мухой на дальней стене. Затем он спросил:
- А если я откажусь?
- Тогда я уеду! Сегодня же! - выпалил Иван готовый ответ. - И вы останетесь без своего лучшего донора!
Соломон состроил гримасу, как если бы он увидел попытку червя взлететь с кучи навоза:
- Первая ошибка маглов: магов нельзя шантажировать. Вторая: всегда, повторяю, всегда читайте то, что подписываете. Вы читали контракт?
Иван смутился.
- Понятно, - колдун сделал движение пальцем и прямо из воздуха появился бумажный лист с напечатанным текстом с размашистой подписью Азизи внизу. - Тринадцатый пункт. Читайте.
- «Донор не может покинуть Рай до срока». И что? - хмыкнул Иван. - Это всего лишь бумажка.
- Вы ошибаетесь. Поставив подпись под этим контрактом, вы заключили магическую сделку..., даже не со мной. С Башней. Реши вы её нарушить, в силу войдут такие последствия, что даже я не в силах буду помочь вам.
- Что? В ящерицу превратите? - хмуро спросил Иван.
- Это как получится. Ещё вопросы?
- Да! - чувствуя своё поражение, бросил в сердцах Иван. - А Библию-то за что?!
Соломон ухмыльнулся.
- Вы же не верите в Бога, - отмахнулся он от вопроса.
- Не ваше дело в кого я верю, - проворчал Иван. - Просто скажите.
- Боюсь, вы не поймёте ответа.
- Как-нибудь справлюсь.
Спокойствие мага бесило Ивана. «Дать бы тебе по твоей самодовольной роже,» - думал он, буравя лицо колдуна ненавидящим взглядом. - «Вот выйду отсюда...»
- Хорошо, - согласился колдун. - Энергия Куба не согласуется с энергией Библии. Это вкратце. Если книга войдёт в пространство Рая, начнётся противостояние двух систем, что отрицательно скажется на всех нас. Я понятно объяснил?
- Куда уж понятней. Дьявол боится Бога. Так?
- Не так. Нет ни бога, ни дьявола. Есть лишь свобода выбора между энергиями.
На каждый выпад юноши Соломон давал сдачи. Душа Ивана рыдала. Всё, что он мог, лишь крикнуть в отчаянии:
- Ну так и оставайтесь со своей энергией! В мою-то душу не плюйте!
Колдун лишь пожал плечами и ничего не ответил.
Тайное, непостижимым образом, стало явью и уже на следующий день все жители Рая только и говорили что о выходке сумасшедшего русского. Утром, Пив принёс приглашение на ужин.
- Глупый опоссум! Мальчишка! - в голос ругался Кем, отчитывая юношу за глупое безрассудство. - Ставить условия колдуну на его территории! Он мог превратить тебя в улитку и просто сожрать на ужин, хорошенько полив на твою жалкую плоть лимонным соком!
- Но ведь не сожрал же, - неуклюже оправдывался Иван, не смея поднять глаза на разбушевавшегося индейца.
- Ты жив только потому, что ты ему нужен. Тебе повезло, что Соломон болезненно высокомерен и не воспринимает тебя всерьёз! Будь ты хотя бы наполовину маг, тебя бы здесь уже не было!
- Я думал....
- Если бы ты умел думать, то не сидел бы сейчас здесь дурак дураком! Весь твой ум остался там, на футбольном поле! Это мяч думает куда летит, а ты как мёртвый лосось плывёшь по течению! Куда прибьёт, то и ладно!
- Я ведь как лучше хотел, - буркнул Иван, обидевшись на сравнение с дохлой рыбой.
- Лучшее для тебя — это убраться отсюда как можно скорее.
- А вы? А как же Кими?
- О нас не думай. Смерть для нас - это лишь перемена миров….
- Я не согласен....
- А тебя никто и не спрашивает, - отрезал вождь и чуть мягче добавил, - за попытку — спасибо.
Иван улыбнулся «чего уж там» и тут же взглянул на Кими. Восхищённый взгляд девушки вернул ему силы.
- Соломон сказал, что я не могу так просто уехать. Контракт….
- К чёрту контракт! Ты разве не слышал о таком понятии, как свободная воля? Даже Бог не может поднять этот камень! Свободная воля потому и зовётся свободной, потому что ни Бог, ни дьявол, ни Соломон не в силах ей помешать!
- Ага, Пив… Пивасик вот тоже думал, что свободен от правил. И что?
- Бог злу не помощник.
- А Библия? Они же Библию у меня отняли! – не сдавался Иван. – «Энергия Куба не согласуется с энергией Библии…»
Гнев Кема внезапно стих, будто истратив всю свою силу на глупого русского.
- Так и сказал? - спросил он с усмешкой.
- Угу.
Индеец вздохнул.
- Соломон – известный обманщик. Никогда не поймёшь, врёт он или говорит правду. Пушкина-то он пропустил. Хотя, возможно…, - Кем задумался.
- И всё же…, - снова начал тянуть волынку Иван. – Аша считает… считал меня, типа, избранным и тут же написал мне: «Беги». Вы – туда же. Я не пойму, зачем вообще было говорить, что я какой-то особенный, если моя особенность здесь никому не нужна. И если, как вы говорите, единственный способ сразиться с Башней, поверить в Бога…. Как вообще можно верить – не зная?
Затихший в раздумье Кем, поднял глаза на парня и спокойно сказал:
- Я и сам не всё до конца понимаю. Вижу только, не готов ты… ни к чему. Что же касается знаний…. Стремись к мудрости, а не к знаниям. Бог — это Любовь. Поймёшь эту истину, поймёшь и всё остальное.
На слове «любовь», юноша вздрогнул.
- А если я и так уже… люблю?
Последнее слово смялось во рту Ивана как первый, недожаренный блин неумелой хозяйки. Он покраснел и умолк, нахмурив в смущении брови.
- Значит, ты уже на пути, - просто ответил индеец, проникая внимательным взором в глубину Ивановой сути.
- А может лучше грибов? – спросил смущённый Иван. - Чего у вас там жуют, когда ну…, в общем, с духами хотят пообщаться?
Кем рассмеялся.
- Тебе не нужны грибы, чтобы встретиться с духами. Пары несвежих гамбургеров вполне будет достаточно. Поверь мне, Иван, только когда ты изменишься сам, ты сможешь изменить что-то вокруг себя. Я не знаю русского языка и не могу, за тебя, прочесть подаренную тебе книгу и понять....
- Так есть же переводчик!
- Ну, да, - глупость Ивана раздражала индейца, - и надувные куклы для секса. Никогда перевод, каким бы он ни был хорошим, не передаст того, что пришло в этот мир через мысль и языковую вибрацию.
Если Аша дал книгу именно тебе, русскому, значит, Пушкина переводить нельзя. Его поэзия как древнее заклинание…. В заклинании ни одного слова тронуть нельзя – ни заменить, ни изменить, ни подправить, ни переставить, - тотчас же магия исчезает. Исчезает та магическая радиоактивность, та эмоциональная сущность, которая дает жизнь. Остается смысл слова, но магия исчезает.[4] Если Аша дал тебе Пушкина, значит, Пушкин ваш — не просто поэт и ты, русский, должен почувствовать тайну, скрытую в русском слове.
- А если не почувствую?
Мистер Нуто дёрнул плечом, как бы говоря: «Любой зверь знает больше чем этот мальчишка,» - затем улыбнулся и устало ответил:
- Что ж, приобщишься к хорошей поэзии. Образование ещё никогда никому не вредило.
Иван притих. «Пушкин конечно же классик, - думал он, уныло почёсывая затылок, - но, стихи... Разве можно сражаться стихами?» Он представил, как бьёт Соломона по голове томиком Пушкина и внезапная мысль ухмылкой прошла по его лицу.
- А спорим, я за год выучу этого вашего Пушкина? Как вам такое?
Кем ничего не ответил, лишь внимательней посмотрел на парня, пытаясь разглядеть за глупой бравадой нечто разумное.
За долгой осенью наступила зима с морозами и редким снегом, затем весна с холодным маем, - все ждали лета.
Иван возмужал. Прежняя свежесть сходила с его лица как раздавленный грубой рукой садовника лёгкий, персиковый пушок. Возле глаз, будто борозды на непаханом поле появились морщины – первые признаки обидной истины, что всё в этом мире – тлен. Сделка с дьяволом жила своей жизнью, день за днём, отбирая у парня прежнюю резвость; и хотя он по прежнему неплохо себя чувствовал, времени на восстановление сил требовалось всё больше. Куб словно бы чувствовал, что донор вот-вот покинет его и с каждым новым сеансом впивался в силу Ивана всё злее. Соломон сохранил былую учтивость, но выглядел хмурым и чем-то весьма озабоченным. Он мало разговаривал и быстро уходил после тёмного ритуала.
Слово Иван сдержал: сто семнадцать стихов были прочитаны и выучены наизусть так, что разбуди его ночью и попроси сходу прочесть нужное стихотворение, он без труда прочёл бы с любого места. Он твердил их как мантры, не всегда понимая сути и старинных, забытых временем слов и вскоре, ущербная речь (смесь блатного жаргона и спортивного сленга), стала меняться. Иван возвращался к себе, своим истокам, к России до Никона, чистой, апостольской и ему это нравилось.
Он заметил, с каждым новым сеансом усиливающаяся тошнота и непомерная слабость проходили быстрее, если он находил в себе силы быть с Пушкиным. Пив и время замирали в блаженстве, когда Свет через слово спускался в сумрачный мир. Вдохновлённый поэзией гения, он решил, что пора и ему оседлать вольного зверя Пегаса. Ко дню рождения Кими, тёплой июньской ночью, Иван написал ей признание.
Под кровлей старинного дома
Нам будет тепло и уютно.
Камин обогреет любовно,
А свечи сгорят лишь под утро.
Зимой, что весною - один только взгляд
Пьянит, как вино, как пчелу вешний сад.
Стремлюсь к постиженью твоей красоты
И знаю: сегодня нужна мне лишь ты![5]
Девушка была рада подарку и даже суровый Кем, скупым: «Не плохо,» - похвалил начинающего поэта. Их отношения, гасимые твёрдым решением Кема отправить парня на родину как можно скорее, как костёр под мелким дождём, не имели ни сил, ни надежды перерасти в нечто большее, чем простое ухаживание. Кими любила его, Иван это чувствовал, но покорная воле отца, лишь грустно улыбалась в ответ на его робкие попытки стать кем-то более близким, чем просто друг.
Юноша проклинал Соломона, связавшего клятвой несчастных индейцев. Срок его добровольного рабства заканчивался и мысль увезти Кими с собой превратилась в навязчивый призрак горячего горца, похищающего свою возлюбленную. При каждой встрече он уговаривал Кими уехать с ним, но тщетно. Соглашаясь с отцом, девушка считала, что их любовь, как семя на голых камнях, обречена изначально.
- Мы — как медведи, - говорила она ему, - только разного вида. Ты — белый, я — бурый. В природе так устроено, что белый медведь не может быть мужем гризли.
Иван отшучивался: «Ничего, выведем новую породу белых гризли». Кими смеялась, но оставалась верна своей обречённости.
День его последнего свидания с Башней был назначен на пятницу тринадцатого августа. Странное чувство тревоги овладело Иваном. Даже Пив, превративший новую жизнь в сплошное, зелёное удовольствие, не находил себе места и впервые обгадил диван, за что получил от Ивана полотенцем по морде.
За неделю до пятницы, всегда улыбчивый Джон сделался странно серьёзным; что-то мучило его детскую душу. Вместо обычного, ничего незначащего трёпа: «Как дела? Я тоже ничего. Погода сегодня чудесная, впрочем, как и всегда. На обед будет курица,» - он подолгу молчал время от времени прерывая своё молчание многозначительным вздохом. Поначалу, молчание Джона забавляло Ивана. Он был похож на болтливую бабу, внезапно лишённую языка. Но, потом ему стало стыдно, что он, не по товарищески, радуется возможному горю американского друга. «Может чего случилось,» - стыдил он себя, - «а я тут потешаюсь над ним». Решив загладить свою вину, он за ночь написал «Посвящение Джону»:
Джон, дружище, не падай духом!
Жизнь — она только с виду стерва.
Я всегда тебе буду другом.
Закатаем же грусть в консервы!
Поднимем бокалы за счастье!
За любовь поднимем мы кружки!
Пусть исчезнут все наши несчастья!
Пусть любят нас наши подружки!
На последней строчке его одолели сомнения: какие подружки, ведь он любил Кими и хотел быть верным ей даже в мыслях и, всё же, подумав ещё немного, между «подружки» и «пирушки» (больше ничего ему в голову не пришло), он выбрал меньшее зло.
В понедельник девятого, пришедшему, по обычаю, Джону, Иван преподнёс «дружеский стих», предварительно попросив куратора вставить в ухо наушник так как «стих» был написан по-русски. От неожиданного подарка Джон растерялся.
- Эт-т-то мне? – заикаясь от нахлынувшего волнения, спросил он счастливого донора.
- Конечно тебе, дружище! Кому же ещё?!
Джон был растроган. Никогда ещё ему не дарили стихов и вообще ничего не дарили. Пытаясь совладать с обуревавшими душу чувствами, он развернул сложенный вчетверо лист и стал рассматривать славянские каракули друга. Кивком испросив разрешения, он присел на краешек дивана и неожиданно, для Ивана, спросил:
- Каково это быть человеком?
От такого вопроса Иван поперхнулся и долго откашливался, прежде чем смог ответить на неудобный вопрос.
- Сам ответь. Каково это, Джон, быть человеком?
- Не знаю…. В нашем толерантном обществе считается недопустимым называть вещи своими именами, но, поверьте, мне от этого не легче. Я — человекоподобная особь, рождённая без любви, побочный продукт магических технологий. Я никогда не был ребёнком. Сколько, по-вашему, мне лет?
- Двадцать… пять?
- Десять. И всегда двадцать пять, и сегодня, и завтра, всегда. Говорящая кукла, простая марионетка, которую дёргает за ниточки обученный кукловод. И вы утверждаете, что я человек?
Признание Джона смутило Ивана. Он хорошо усвоил урок Владимира Борисовича и никогда, ни малейшим намёком, не дал понять куратору, что знает кто он. За время, проведённое в Раю, он так привязался к «забавному» парню, что с лёгкостью мог узнать своего в толпе одинаковых Джонов. Его Джон, несомненно, был человеком.
- Ну..., - начал Иван, лихорадочно подбирая правильные слова, - да, блин! Для меня, ты — человек и точка! Какая разница как ты появился на свет! Главное, кто ты есть! А ты, Джон — хороший человек! Вот.
Джон отвернулся к окну и долго смотрел на «райскую» жизнь за стеклом. Затем он поднялся с дивана и уже спокойным голосом произнёс:
- Мистер Ли не намерен вас отпускать. Чтобы не случилось, не соглашайтесь на продление контракта.
Ноги Ивана сделались ватными. «Вот оно,» - подумал он, медленно опускаясь рядом с тем местом, где минуту назад сидел раздавленный чувствами Джон.
- Как это не намерен отпускать?
Джон лишь молча покачал головой, давая понять, что не может больше добавить ни слова.
- Понятно. Крут был Лёха, а кинули как лоха. И что же мне делать?
- Бежать.
За два оставшихся до сеанса дня, шок от открывшейся правды трансформировался в азартную злость. Иван готов был взорваться от распиравшего душу ответа; его бомбическое «нет» с тысячью восклицательных знаков было начищено, отлажено и снято с предохранителя.
Он так жаждал встречи, что утром, не дождавшись Джона, сам отправился к Башне и весь оставшийся до сеанса час, заложив руки за спину, нервно мерил шагами улицу перед входом. Иван был уверен, что Соломон сделает своё предложение сразу после сеанса, как говорится, не отходя от кассы, но он ошибся. Колдун ничего не сказал ни до, ни после.
Иван вернулся к себе: усталый, пустой, растерянный. «Одно из двух: или Джон что-то не понял, или колдун передумал, - объяснил он себе не состоявшийся разговор. - Завтра увидим».
«Завтра» ворвалось к нему Джоном с чудовищной новостью ровно в четыре утра.
- Мистер Иван! Пожар! Ваши деньги горят!
- Что? Какие деньги? – спросонья, не сразу понял Азизи.
На долю секунды ему показалось, что Джон – продолжение сна, очень реального и до спазма в желудке жуткого. Он ущипнул себя за нос. «Нет, это не сон».
- Ваши деньги! Горят….
- Горят?! – наконец-то юноша понял страшную правду. – Так чего же ты ждёшь! Скорее пошли спасать мои кровные!
Джон замотал головой.
- Что-вы-что-вы! Нельзя! – и понизив голос до шёпота, добавил. - Там вас ждут.
Иван готов был взорваться.
- Что за чушь ты несёшь?! Вначале, орёшь как птеродактиль, что деньги тю-тю, а теперь шепчешь нельзя. Джон, что происходит?
- Я не должен этого говорить, - Джон разматывал мысль, словно слипшийся от соплей клубок, подбирая каждое слово. – Но, вы – мой друг, а друзья, я читал, должны говорить друг другу правду. Банк подожгли… и там, действительно, горят ваши деньги…. Это то, что мне велено было сказать. Но я говорю вам, мой друг, не ходите туда…. Это - ловушка…. Я подслушал, как мистер Ли велел охранникам… задержать вас у банка, если вы... ну, если вы побежите спасать свои деньги.
- Вот ведь гад, – только и смог произнести Иван, поражённый подлостью Соломона.
Он сидел на кровати, в трусах. В голове вместо мыслей зияла тёмная пропасть, и только сердце стучало в груди: «Шах-мат, шах-мат…»
- В поджоге обвинили индейцев, - тихо добил его Джон.
Джон был расстроен. Странным образом он чувствовал свою причастность ко злу, ведь исполняя приказы мистера Ли, он сам становился злодеем.
- Мне так жаль, мистер Азизи. Я думал, он просто задержит ваш гонорар....
- А он взял и сжёг его вместе с банком, подставив хороших людей, – глухо продолжил мысль обманутый донор.
Джон понимающе вздохнул и вынул из кармана брюк сложенный вчетверо лист бумаги.
- Я подумал, что это поможет вам....
- Что это? - не понял Иван, мысли которого сейчас были с Кими.
- Это выписка из вашего контракта. Смотрите, в обязанностях нанимателя есть небольшая приписка. Вот здесь. Из-за мелкого шрифта, на неё мало кто обращает внимание. «В случае потери денег на территории Рая, по независящим от донора причинам, компания обязана возместить потерю утраченных средств за свой счёт». Это даёт вам право, в судебном порядке потребовать назад свои деньги.
- Но банк, будь он неладен, находится вне вашего ада!
- А вот и нет, - Джон улыбнулся. - Банк — собственность компании и входит в состав Райской земли. Это прописано в уставе компании. Вот, - он вынул из другого кармана ещё один лист. - Я распечатал нужную страницу. Смотрите, здесь написано, что земля под банком, а значит и сам банк являются территорией Рая.
Разглядывая ксерокс, Иван вдруг подумал, что Джон сильно рискует, помогая ему. От одной мысли: «Что будет с ним, если...» - спина Ивана вспотела.
- Соломон накажет тебя, если узнает.
- A man can die but once,[6] - улыбнулся бледный куратор. - Так ведь у вас говорят? Жизнь теряет свою ценность, когда она не от Бога. Я это понял и я не боюсь.
Благодарность к другу накрыла Ивана. Джон был забавным, любезным, временами навязчивым, но он не был героем и вот, помогая ему, чужому для него русскому, он готов был рискнуть своей репутацией и даже жизнью. А он? Чем он готов был рискнуть ради друзей? Иван быстро оделся, сунул бумаги в карман и направился к двери.
- Пойду, убью этого гада.
Ужас объял куратора. Он схватил Ивана за руку, пытаясь остановить его от необдуманного поступка.
- Нет, мистер Азизи! Убийство — не выход! Ваша смерть будет на моей совести! Вы не сможете...!
- Посмотрим, - бросил Иван, пинком растворяя дверь.
Он так торопился исполнить задуманное что, выскочив из дома, тут же врезался в парня, не заметив его приближения.
- Смотри куда прёшь! - огрызнулся сосед, потирая ушибленное плечо.
В бытность свою человеком, Пивасик рассказывал о своём новом, патлатом приятеле по имени Славик. «Он москвич и бывший актёр, - хвастал Рустам знакомством. – Имя своё не любит и откликается только на «Гамлет» (ник у него такой). В общем, больной на всю голову, зато в покер играет как бог». Полгода назад, Славик исчез. Джон тогда как-то странно обмолвился, что, мол, не всё так ужасно в Раю и что некоторые обретают здесь новую жизнь. И вот, сейчас, он стоял перед ним: налысо бритый, с хорошим, накаченным телом и злой. С чёрной его футболки, на мир, скалился череп.
- Прости, не заметил, - извинился Иван, думая лишь о том, как исполнит задуманное.
Он сделал шаг в сторону, чтобы продолжить путь, но Славик, по кличке Гамлет, быстро перегородил ему дорогу.
- Ну, здравствуй, Азизи, - хмыкнул он, понимая своё превосходство над утратившим прежнюю резвость донором. – Совсем, я смотрю, ты зазнался. Друзей не узнаёшь. Не хорошо.
Иван, будто очнулся: «Я видел эту футболку. Ну конечно!»
- Ты?! Я тебя в волосах-то и не узнал, хотя и бритым качком…, с трудом узнаю. Если бы не твой череп…
- Слышишь мой друг? - Гамлет погладил череп рукой. – Мальчик вспомнил тебя.
- Так ты….
- Да, мы вскочили в последний вагон и теперь, оба при деле.
- Так значит….
- Да, мой друг побеседовал с ведьмой и ведьма вылетела в трубу. Ха-ха.
- А Сергеев?
- А что Сергеев? Он тоже не прочь пожить долго и счастливо, - зло ухмыльнулся Славик. – Как наши дела? Просто отлично. Мы приехали сюда бедными, бродячими артистами. Здесь нас заметили, подправили и сейчас нас ждёт повышение. Правда, брат Йорик?
«Действительно чокнутый Гамлет,» - подумал Иван. Вслух же сказал:
- Мои поздравления тебе и… Йорику. Теперь, будь другом, отойди. Я тороплюсь.
- Спасать свою краснокожую сучку?
Страшная догадка промелькнула в сознании Ивана. Он увидел то, что сразу, второпях не заметил: край подбородка и локоть на правой руке были измазаны сажей, и ещё, стойкий запах дыма вперемешку с чем-то очень знакомым. Ну, конечно! Бензин! Как он мог не учуять резковатый, эфирно-острый, волнующий запах своего беспризорного детства? Кисти рук сами собой сжались в два кулака.
- Ведь это ты устроил пожар?
Злая усмешка Славика стала ему ответом. Вены на бычьей шее качка вздулись от напряжения, мутные, серые глазки на плоском лице смотрели прямо и зло. Плюнув под ноги противнику, он нагло соврал:
- Меня охранники на пикник пригласили. Можешь у них спросить.
Ивана ответ не устроил. Он сделал шаг на встречу качку и, вперившись в его лживые зенки, спросил, с трудом подавляя желание врезать по мерзкой роже.
- А про девушку тебе медведь нашептал?
Парень осклабился.
- Может и медведь. Тебе-то что?
Терпение Азизи лопнуло; вместо ответа, он ударил Гамлета в челюсть. Они сцепились как два растравленных пса, прямо на улице. Всю свою злость, всю боль вложил несчастный Иван в драку с наглым пришельцем, посягнувшим на самое святое в его жизни: любовь.
Славик оказался сильным бойцом, явно кем-то обученным. Он ударил Ивана под дых, отчего того скрючило и стошнило ему под ноги. Озверев, Гамлет снова ударил парня, повалил его наземь и стал бить кроссовкой по рёбрам, явно желая добить своего врага.
Неизвестно чем бы закончилась драка, если бы Джон не выскочил на улицу и не начал вопить, угрожая качку наказанием за запрещённую на зоне драку. На фразе: «Вы заплатите за ущерб, причинённый компании…» - слоноподобная нога Славика застыла в воздухе. Он зло посмотрел на куратора, плюнул, поставил ногу на землю и процедил:
- Он первый начал.
- Ступайте писать объяснительную, - скомандовал Джон и, больше не глядя на Славика, склонился над раненым другом, помогая Ивану сесть.
- Вы как?
- Кажется, этот урод ребро мне сломал, - морщась от боли ответил юноша.
- Идти сможете?
- Да.
Запертый в доме, как прежде, нищий, Иван ждал наказания. О том, чтобы пойти убить Соломона не было и речи. У дома стоял «Шварценеггер» с приказом охранять драчуна от необдуманных поступков. Вызванный из Башни врач, ощупал Ивана, сделал укол и посоветовал не вставать с кровати до полного выздоровления.
Соломон появился на пятый день. Он вошёл тихо, как тать, встал бледной мумией возле кровати и без прежних формальностей: «Как поживаете? Утро сегодня чудесное,» - и сожаления о сломанном ребре, обрисовал ситуацию:
- Я бы мог наказать вас за драку, но делать этого не стану. Пусть ваше сломанное ребро будет для вас хорошим уроком, мистер Азизи. Теперь по делу: ваши деньги сгорели в пожаре устроенном вашими друзьями, мистером Нуто и его дочерью. Им грозит двадцать лет каждому за пожар и возможный бунт против компании. Они понесут заслуженное наказание, если..., - колдун сделал многозначительную паузу, - не произойдёт чудо.
- И какое же чудо должно произойти, чтобы вы отпустили невиновных? - гневно спросил Иван, предвидя ответ лукавого Соломона.
- Я смог бы закрыть это дело, если бы вы согласились с моим предложением.
- Сколько ещё?
- Восемь лет и мы возместим вам ваши убытки.
Иван не раздумывал.
- Согласен, - сказал он уверенно, отдавая себе отчёт, что только что подписал себе смертный приговор. Долгих восемь лет выжмут его без остатка. Соломону останется лишь выбросить труп в ближайшую канаву. - Но, у меня есть условие. Вы не просто закроете дело, вы отпустите их из города. Кем и Кими должны покинуть Траптаун. В противном случае, сделки не будет.
- Согласен.
Продолжение здесь:
Сноски:
1. Неимеющих. – Слово из цитаты: «…ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». (Евангелие от Матфея 25:28)
2. Духовной жаждою томим… - А. С. Пушкин «Пророк».
3. I'll be back. – Я вернусь. (Фраза Терминатора из фильма «Терминатор»).
4. Пушкина переводить нельзя. Его поэзия как древнее заклинание, передающееся от отца к сыну, от сына к внуку, от внука к правнуку. В заклинании ни одного слова тронуть нельзя – ни заменить, ни изменить, ни подправить, ни переставить, - тотчас же магия исчезает. Исчезает та магическая радиоактивность, та эмоциональная сущность, которая дает жизнь. Остается смысл слова, но магия исчезает. И с этим спорить нельзя. (Надежда Тэффи, «Пушкинские дни». 1949)
5. Под кровлей старинного дома… - Б. Т. Федулов «Зимние розы».
6. A man can die but once. – Человек умирает лишь раз.