Уральская осень вступала в свои права, зажигая багрянцем склоны невысоких гор. Воздух, прозрачный и звенящий, пах мокрой листвой и дымком из дачных труб. В такую пору особенно остро чувствуется хрупкость тепла и необходимость домашнего уюта. Но в квартире Андрея и Арины царила совсем иная стужа.
Андрей шагнул в прихожую, сбивая с ботинок комья грязного снега. Его тёмные, почти чёрные кудри, выбивавшиеся из-под шапки, были влажны от мелкого дождя, а в карих глазах, обычно спокойных, стояла буря. Премии лишили — снова. Из-за опоздания. А виной всему была она, Арина.
Из гостиной, залитой тёплым светом торшера, донёсся её голос:
— Андрюша, наконец-то! Я уж начала волноваться. Не забыл, что я просила подарить к нашей годовщине?
Она подбежала к нему, и её лицо, обрамлённое облаком светлых, воздушных кудряшек, озарила счастливая улыбка. Голубые, как весеннее небо, глаза сияли.
— Там такой набор, ты только представь! Удлиняющая тушь для ресниц— с ней мой взгляд будет стоить миллион!
Андрей, снимая куртку, чуть не задохнулся от нахлынувшей досады. Пять тысяч! Выбросить на какую-то тушь, когда у него в кармане после встречи с карманником в автобусе гулял ветер, а живот сводило от голода — он три дня не обедал на работе, экономя на всём.
— Подожди, подожди, — его голос прозвучал резко. — А кого это ты собралась сражать своими ресницами? У тебя, на минуточку, муж есть! Сажей намажься — и будешь хороша!
Слово за слово, вспыхнула ссора, горькая и беспощадная. Вспомнили и немытую посуду, и невынесенный мусор, и мнение его матери о том, что «Ариночка бы по дому поубираться могла», и её мамы вздохи: «Андрей-то у тебя слишком серьёзный, денег не жалеет, а ласки нет».
В разгар перепалки маленький щенок овчарки, не дождавшись прогулки, оставил лужу в прихожей. Арина, рыдая, схватила этого Джерри под мышку.
— Я не могу здесь больше находиться! — крикнула она и, громко хлопнув дверью, убежала к матери.
Оставшись один, Андрей в ярости пнул ногой тапочки. Всё! Точка! Развод! Чтобы заглушить голод и злость, он нашел в морозилке пельмени, сварил их и, макая в кетчуп, ел, глядя в одну точку, с наслаждением рисуя в воображении картины грядущего освобождения.
Перед сном, движимый желанием досадить жене хоть так, он с силой надел обручальное кольцо на безымянный палец левой руки — как носят разведённые. Уснул с чувством горького торжества.
Но проснулся он от нестерпимой, пульсирующей боли. Палец, сдавленный золотым обручем, распух и посинел, став похожим на сизую виноградину. Сердце бешено заколотилось. Он пытался смазать палец мылом, маслом, кремом — кольцо, будто приросшее, не двигалось. Отчаяние подступило комом к горлу. Боль и страх оказались сильнее обид.
Среди ночи он, почти плача, набрал номер Арины.
— Арин… прости меня, дурака! — прохрипел он. — Меня и так Бог наказал… Кольцо не снимается, палец синий… Спаси!
Голос жены, сонный, но собранный, прозвучал как приговор:
— Андрей, да ты совсем? Звони, сейчас же, в службу спасения! Господи, прости его, глупого…
В пятом часу утра, когда за окном ещё висел предрассветный уральский туман, к дому подъехала машина спасателей. Мужики в форме, без лишних слов, аккуратно распилили злополучное кольцо. Палец на глазах порозовел, боль отступила, унося с собой и всю вчерашнюю решимость развестись.
— На, выпей, — один из спасателей, мужчина с усталыми глазами и сединой на висках, протянул Андрею маленькую фляжку. — Согреешься и успокоишься. Запомни, парень, с женой ссориться — себе дороже выходит. Они, может, и капризные, но без них мы пропадём.
Андрей кивнул, с благодарностью приняв и лекарство, и совет.
В тот же день, перехватив денег у родителей, он отнёс кольцо ювелиру, а потом, с новенькой коробкой с заветным набором косметики, отправился на поклон к Арине. Мир был заключён.
Осенью Арина, как и обещала, поступила в педагогический институт, на очное.
— Буду учить детей, — говорила она, сияя.
Но после первой же сессии, глядя на заснеженные ели за окном, она мечтательно заметила:
— Андрюша, а куда бы мне пойти учиться после этого института? А то работать… я, кажется, не очень готова.
Андрей только вздохнул, глядя на её смеющиеся глаза и ямочки на щеках. Похоже, обеспечивать эту хрупкую, капризную и такую родную блондинку ему предстояло если не до скончания века, то уж до самой пенсии — точно.
***