Все главы здесь
Глава 43
Ворон шел тяжело — телега груженая, скрипела на ухабах, вздыхала, будто живая. Да и седоков было немало, хоть все мелкого телосложения. Марфа с дитем на руках, рядом Анфиска — что с нее взять, девчушка шести лет, да и в той пары пудов не наберется. Бабка Лукерья рядом, маленькая, сухонькая, Настенька с краю и дед Тихон на облучке, держа поводья.
Время от времени он соскакивал с телеги и шел рядом, жалея Ворона, вытирая пот со лба, покрикивая ласково:
— Ну, ну, Воронушко, родименький, не робей, не торописи. Тебе путь не в беге, а в долготе. Шагай ровно, как сердце стучить, чтоба не сбивалоси. Дорога у нас добрыя, земля родныя, не обидить.
Потом еще тише добавлял, почти напевом:
— Тяни, тяни, конюшка,
До дальнего лесочка.
Где ветры спят под корешком,
Где свет меж сосен тоненькай.
Там водичка чистыя.
Там травушка душистыя.
Тяни, мой Ворон, тяни,
Свою долюшку храни…
Тяни, мой конь вороний,
По сыру пути долинью.
Шагни да не оступиси,
К добру-дороге привыси.
Под копытом пыль, да не беда,
Впереди у нас звезда.
Где свет — там и отдых будеть,
Где лес — там и Бог не забудеть.
Ворон будто слышал и понимал. Повернет голову, фыркнет, встряхнет гривой — и снова ровно шаг за шагом тянет воз вперед.
Бабка Лукерья поправила платок, перекрестилась тихонько, потом глянула на Тихона — тот как раз шагал сбоку, придерживая воз за дышло.
— Слышь-ко, Тишка, — сказала она негромко, чтоб Марфа с Настей не слышали. — Сон жа мне был вчерась.
Тихон хмыкнул, не оборачиваясь:
— Чевой привиделоси?
— А то ж, — вздохнула Лукерья. — Привиделоси. Стою я, значить, будта ба у реки нашенской, у том самом местя, иде ивняк да омут. И вдруг из яе выходить Савелий… Он аккурат тама… да ладно…
Тихон нахмурился:
— Савелий… Кто ж енто?
— Ну… — махнула рукою бабка, — хлопец один. Уж не суть, кто он таков. Токма снитси он мене частехонько, и ишо ни разу не обманул. Ежеля уж придеть во сне и чевой скажеть — так и будеть.
Тихон перекрестился, сплюнул в сторону:
— Опять стращать чичас начнешь…
А бабка будто и не слыхала — продолжала, уставившись в даль, где дорога петляла меж полей:
— Грить он мене: «Луша, надоть тебе с имя идтить». Прям так и сказал: «С имя, Луша, не медля, дорога зоветь. Тама, у лесу, нужда большая, а без тебе не управятси».
Она перекрестилась снова, тяжело, как будто от тех слов холодом потянуло.
— Вот я и думаю, Тишка, — тихо добавила, — не к добру, либо што, оно, али к делу какому? А? А ишо…
Бабка внимательно посмотрела на Тихона и добавила, но будто сама с собой разговаривала:
— Казал, штоб я Настеньку усему учила. Не тяни, грить, Луша, время коротко. А ишо… — она перекрестилась, — казал, што лихо тама, у лесу, шатаетси. Да токма ты, мол, не бойси, и усех спокой! Усе ладно будеть.
Дед Тихон глянул на бабку недоверчиво, щурясь от ветра.
— Ну, врешь ить старыя? — буркнул, но без злости.
Она только усмехнулась.
— А ты думашь, я охотно энто усе вижу? Сама б спала, да Бог не даеть.
Он ничего не ответил. Только поправил поводья и пошел рядом с Вороном — степенно, молча. Да и что тут спорить — дорога-то уж сама вела к лесу.
Марфа тем временем покормила малыша — тот уснул у нее на руках, щечка розовая, дыхание ровное. Она переложила дитя в зыбку, укрыла платком пуховым, новым: бабка Лукерья дала, сама вязала.
Рядом на возу Анфиска уже тоже клевала носом, потом и вовсе улеглась, подложив ладошку под щеку.
Настя сидела рядом, молчала долго. Все глядела в сторону — будто следила, как дорога убегает из-под колес. Лицо у нее было тихое, но глаза тревожные, влажные.
Долго она так сидела, да все теребила край платка. Наконец не выдержала:
— Тетка Марфа… миленькая… послухай ты мене, — голос у нее дрогнул, будто от слез.
Марфа повернулась, мягко кивнула:
— Ну, детка, што там у тебе?
Настя сглотнула, опустила глаза.
— Я… я ж ему… Степану… — она запнулась, — сказала про любовь свою. Сама не ведаю, как язык повернулси… пошто сказала? Таперича тяжко… нестерпно тяжко мене. Еду, а в сердце, будто ножом…
Она прижала ладонь к груди, будто хотела унять тот жар.
— Но ить низя было остатьси! Никак низя.
Марфа молчала, слушала, а потом вздохнула, по-матерински тяжело.
— Эх ты, голубка… Любовь — она ж не в ентом, чтоба рядом быть. Она в том, чтоба не погубить ни себе, ни яво. Ежеля судьба — так и у лесу сыщетеси. А не судьба — так хочь память светлая останетси. Так хочь у одной деревни, скрозь забор…
Настя глянула на нее с благодарностью, и глаза ее заблестели от слез.
А дорога тянулась дальше — в серую даль, где уже виднелись первые деревья.
— Да ежел и можно было бы… — Настя всхлипнула, — как остатьси, коль не любить он мене?
Марфа вздохнула, глянула на девчушку с жалостью. Потом обняла ее, прижала к себе, приговаривая ласково, как к ребенку:
— Милмоя… погодь чуток, погодь, — гладила по голове, — чуеть мое сердце, што усе ладно у вас будеть. Не скорбь ты зря.
Настя чуть отстранилась, вгляделась в лицо Марфы:
— Откудава ж ладно?
Марфа махнула рукой:
— Уся деревня болтать, што Катька яво за Сеньку собраласи. Известно, какова она — лихоманка, вертихвосткя.
Марфа улыбнулась почти матерински:
— Усе, детка, по Божьей воле. Ежели твое — не уйдеть. А ежели нет — не воротишь слезами. Так и живи с чистым сердцем.
Настя кивнула, прижалась снова к Марфе, и долго так сидели, пока телега мягко покачивалась по проселку, а впереди темнел лес — густой, но не страшный.
…Так и ехали — долго, с остановками. Дорога петляла меж полей, меж кочек да овражков. Когда коню становилось тяжко, дед Тихон спрыгивал, распрямлял спину и шел рядом, бормоча что-то себе под нос.
Ели то, что Марфа с Настенькой наготовили в дорогу с вечера: каравай мягкий, да яйца крутые, пирожки с капустой. А еще и Даша с собой дала узелок с сушеной рыбой.
Бабка Лукерья тоже не отставала — достала из холщового мешка свои знаменитые пироги с грибами.
— Вот, — хвасталась, — последния грибы ужо отварила. Хата почти пустая осталаси. Сестра моя Мелашка пригляд будеть делать. Она, слава Богу, не ленива, да и рука у яе легкыя.
Марфа усмехнулась:
— Ох, бабка Лукерья, твои пироги во всей округе помянують, кто отведал. Ежели бы ты не в повитухи пошла, в поварни бы тебе взяли.
— Ай, глупа, — отмахнулась бабка. — Поварня не к душе. Мене лучша дома, с тестом да с травами. Оно, знашь как? Я ить чуть ли не с младенчества повитуха-то, от бабки Пистимеи. Да ты не упомнишь яе.
Марфа покачала головой. Не помню, мол.
Анфиска проснулась, протянула руку к пирогу:
— Баб Лукерья, а мене?
— А тебе, милашко, самай лучшай кусочек, — засмеялась бабка, надломила краешек, — вот, ешь, унуча, чтоб силушка была.
Телега покачивалась, скрипела, запах грибов смешивался с запахом поля — теплого, весеннего, еще пахнущего снегом.
Дорога все шла меж деревьев — густо, по-весеннему вязко. Лес вокруг дышал тихо, будто сам слушал шаги Ворона и скрип телеги. Солнце едва пробивалось сквозь голые ветви, ложилось редкими бликами на землю.
Ехали уже не первый час. Лес становился все гуще, и только дед Тихон да Ворон, казалось, знали, куда держать путь.
Настенька глядела по сторонам, то и дело вздрагивая от шорохов — то белка проскочит, то птица крылом заденет сучок.
Дед глядел вперед зорко, подмечая какие-то ему одному известные знаки — то гнилую березу, то поваленную осину у ручья.
— Ишо пару, тройку верст, — буркнул он, — и покажетси наш Вороний приют.
Татьяна Алимова