Все главы здесь
глава 44
Так и вышло. Чуть погодя лес начал редеть, и сквозь ветви показались три хаты, темные, срубные, в дымке, будто выросли прямо из земли.
Настенька толкнула Марфу в бок, глаза у нее засветились радостью. Все же соскучилась по лесу, по Мишане, по бате:
— Приехали, тетка Марфа! Тута твой Митрофан! Тебе дожидаетси, усе глазья, видать, проглядемши.
И, не дожидаясь, пока телега остановится, соскочила на землю, поправила платок и побежала вперед во весь опор по раскисшей тропе.
Около домов было странно тихо. Чересчур тихо. Ни шума какого, ни голоса Мишки или бати, будто и не жил тут никто.
У Настеньки сердце забилось неровно — тревога накатила волной. Она поежилась, вспомнив, как они когда-то с дедом подъехали к этим хатам.
«Не к добру тишина-то», — подумала она, пристально вглядываясь.
Но в ту самую минуту из крайней хаты, что стояла у старого дуба, в которой жил Митрофан, выскочил Мишаня — босой, в одной рубахе, вихрастый. Увидел Настю и закричал во все горло, радостно, захлебываясь:
— Приехали! Приехали! Настенька, дедуня, тетка Марфа.
Он бежал, спотыкаясь, смеялся и плакал разом — как только дети умеют. Настя подхватила его, прижала к себе, гладила по спутанным волосам, целовала и приговаривала:
— Мишенька, соколенок ты мой, как жа я скучалась по тебе!
Тут и телега подоспела, Ворон всхрапнул, остановился, узнав родной дом. Мишаня бросился к деду Тихону, вцепился в зипун:
— Дедуня, любименький мой! Как жа я вас жду-то! Усе глаза проглядел! Чевой так долго ехали? Дедуся! Дедуся мой!
Марфа спрыгнула с телеги, едва дождавшись, пока колеса остановятся.
— А иде ж батя твой, Мишаня? — тревожно спросила, глядя на мальчонку. — Чевой с Митрофаном, иде он?
Женщина дрожала, голос срывался. Все в ней сжалось от беспокойства — будто чувствовала: неладное ждет их впереди.
— Усе ужо ладно, — заторопился Мишаня, замахал руками. — Ладно усе, тетка Марфа. Не боись! Живой, живой батя!
Но голос его дрогнул, а глаза — большие, настороженные — метнулись к хате, потом обратно, к Марфе. Словно боялся сказать лишнее.
Марфа нахмурилась, пригляделась к ребятенку — щеки ввалились, глаза красные, под ними синяки. Не похоже на то, чтоб «ладно» было.
— Ты чевой, Мишанюшка… — тихо, почти шепотом, — не утаивай. Чевой-то ты смотришь так, будто лихо в хате сидить?
Мальчишка потупился, замялся, пальцами комкая подол рубахи:
— Было лихо, тетка Марфа. Ой, какоя лихо!
Настенька тоже почувствовала, как холодок пробежал по спине. Лукерья перекрестилась, зашептала под нос молитву.
А Тихон, тяжело ступая, пошел к хате, постоял немного, прислушался.
Изнутри — ни звука. Только ветер по трубе свищет да доска у порога поскрипывает. Да что ж, делать нечего. Все равно узнается. Что ж там? И шагнул к двери. И все за ним, почти бегом в хату.
А там — полумрак, пахнет мужицким потом, дымом, прелым сеном да чем-то еще горьким. Воздух тяжелый, будто стоял здесь давно.
Марфа остолбенела у порога.
На полатях, под стеной, лежал Митрофан. Лицо серое, осунувшееся, глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. На груди — рука, как будто только что хотел перекреститься.
— Митюша мой… — выдохнула Марфа, и голос ее сразу сорвался, стал тонкий, чужой.
Она бросилась к нему, упала на колени, потрясла его за плечо:
— Митя, родименький, очнись! Чевой с тобой?
Настенька прижала Анфиску к себе. Лукерья читала молитву, тихо, быстро, будто боялась отстать от слов.
Тихон подошел ближе.
Митрофан вздохнул глубоко, глаз приоткрылся, и сквозь густую щетину проступила улыбка.
— Марфуша… миленькая моя! — пробормотал он хрипло, и голос его дрожал, как от долгой дороги: — Нешто ты енто? Дождалси… Жив, токма благодаря Мишане да тебе ожидаючи.
Марфа прижалась к нему всем телом, слезы хлынули у нее из глаз так внезапно и горячо, что она не сразу могла говорить — только шептала, повторяя его имя, гладя по голове, по щекам.
— Живой, живой! Митенька мой. Чевой жа с тобой приключилоси?
Мишаня, не веря счастью, запрыгал, он плакал и смеялся одновременно, вцепившись деду в рукав:
— Дедуня,— всхлипывал он,— да живой он, живой. А вы чевой подумаля?
Тихон качнул головой, тяжело выдохнул:
— Слава Богу… — затем он подошел, положил ладонь на плечо Митрофана, крепко, по-отечески.
Лукерья перекрестилась трижды, шепча благодарственную молитву; у нее на глазах тоже заблестели слезы, но в них уже было облегчение.
Настенька закрыла лицо руками и тихо всхлипнула — горячая радость и долгожданная надежда вторили друг другу в ее груди.
Бедная Анфиска ничего не поняла, но на всякий случай разревелась громко.
Марфа оглянулась на дочку, встрепенулась:
— А Лука ж у телеги осталси. Лука! Митенька, сынок у нас родилси.
И рванула на двор. Тут только Митрофан приметил, что у Марфы нет живота.
— Да как жа енто?
Он приподнялся на локте: было видно, что это дается ему с трудом.
— От так, Митька, — начал дед, — мы жа давеча до дома собралиси и вышли ужо, а Марфутке твоей рожать удумалоси.
Дед крякнул, Митрофан подался вперед:
— Ну? Малец как?
— Чевой ну? Видал, Марфа за им побегла? Усе ладно с им. Вона Лукерья подсобила.
В это время бабка ступила вперед и чуток поклонилась. Я, мол.
Дверь открылась и вошла Марфа с дитем на руках.
— От, Митенька, сынок наш, соколенок родный. Лукой окрестили! Ты жа не супротив?
Митрофану очень хотелось вскочить, схватить в охапку жену, сына и кружить по хате от счастья, которое его переполняло. Но сил не было совсем, а потому он заплакал и лишь принялся повторять:
— Марфушенька моя, Марфушенька.
В хате разлился смех и плач — те звуки, что тяжелей всего, когда радость рвет грудь и не дает слов. Воздух словно разрядился: тревога ушла, но осталось много вопросов.
— Чевой с тобой приключилоси? Ведай ты таперича, — потребовал дед. — Чевой лежишь у лежку?
И вдруг Мишаня не выдержал да как закричал:
— Дедусь, а мы жа реку нашли! А батя так обрадовался, да и свалился у яе. Намок весь.
Мишка сморщился, словно батя только что упал и намок.
— Реку? Да иде ж?
— Да как жа намок?
— Да ты чевой? Да рази ж можно? А утоп бы?
Беспокойно посыпалось со всех сторон.
— Бать, вы давайтя телегу-то разгужуйтя: я хочь уже и живой, да не помощник вама. А потома усе расскажем с Минькой.
— И то верно, — крякнул дед. — Ну што, бабы? Ну што, Минька? За работу. Бог в помощь. Потома вечерять да разговоры разговаривать
И всем сразу стало ясно, кто тут главный. Все заулыбались, загалдели и принялись за дело.
Через пару часов телега была разгружена, а Ворон стоял в стойле и спокойно жевал сено.
Марфа с Настей накрыли богатый стол из того, что брали с собой, да из того, что привезли из Кукушкино.
И вдруг Мишаня тихонько так и сказал:
— А у мене каша у печи есть.
Все посмотрели на него, будто это не ребенок вовсе говорил, а кот заглаголил.
— Как же енто, Митрофан? Ты жа хворый, а кашеварил?
— Так енто Минька кашеварил, — гордо проговорил Митрофан. — И вообще все он, я ж давно слег.
Настя заплакала вмиг, все поняв, обняла Миньку:
— Сколько ж тебе досталось, малец? Усе хозяйство держал и батьку лечил.
И вот все уселись, и Митрофан, сытый, причесанный, в чистой рубахе, полулежа, принялся рассказывать, как все было.
— Мы… мы, батя, с Мишкой почти сразу после твоего отъезду пошли у лес, да токма у другую сторону. Туды, куды ишо ни разу не совалиси, да видать время пришло, — сказал Митрофан и глянул виновато.
— Дак батя-то и грит, — влез Мишаня, — «Пойдем, Мишаня, глянем, чевой там за бурелом».
— Ну и идем, — продолжил Митрофан, — а там усе глубже да глуше: ни тропинки, ни пенька присести. Тишина — хочь иголку урони, услышишь. Но недолго шли. А потома — как грянеть иде-то впереди! Грохот, будто гром по земле покатилси. Мы побежали. И верно — выходим на крутой склон, а унизу… Река! Заорали мы местя. Лед как раз на ей сделалси. Трещить, ломаетси, гремить — целые глыбы плывуть, сталкиваютси друг с дружкой, одна на другую налезаеть, и усе реветь, будто зверь раненай. И главныя, главныя, батя. Кукушкино на другом берегу. По куполам узнал. А я как заору — Марфа.
Марфа тут же схватилась за сердце.
— А я слыхала, Митенька, слыхала. Вот те крест. Настенька, а ну припоминай. Я ж сказывала тебе. Минька мене ореть.
Митрофан захлопал глазами.
Воспользовавшись заминкой, Мишаня продолжил:
— А потома батя как сиганеть, и у воду.
— Мишаня, родименький, — Марфа обняла его. — Да как жа ты яво тащил? Да как жа ты с им?
Мишаня радостно рассмеялся:
— Ага, чижолай. А потом хворал, горел…
И каждый в хате представил, сколько же пришлось хлебнуть горя этому малышу, как же ему было страшно, одиноко и трудно все эти дни
— Вот те и лихо! — прошептала Лукерья.
Продолжение
Татьяна Алимова