Самая ценная валюта на межгалактическом рынке – человечность
Марья, закутанная в плед, неслась куда-то в мутно-дымчатой пелене. И ей было всё равно. Она ощупала свои плечи и колени. Все рефлексы были на месте. Естественные позывы тоже: мучительно хотелось согреться и поесть.
Вместо эйфории – хандра
Стала думать о предпосылках этого странного полёта. А они были на поверхности. Государыня Марья Ивановна, эта острочувствительная особа, вместе со всем населением планеты вплотную придвинулась к финалу золотого тысячелетия. И на финишной прямой её вдруг начало... потряхивать. Избыточный трепет на неё напал с переходом в депрессию. Мысли в голове завелись всякие.
"Вот привели мы шестьдесят миллиардов к водоразделу, а что дальше? – с тоской думала она. – Инструкций – никаких! Одни домысливания. А если в духовном плане мы ещё слишком ещё сырые? А вдруг воплотившиеся демоны начали свою подпольную работу и втихаря сбивают ориентиры? И что ежели в высшей инстанции недовольны именно нами, пастухами, считая, что мы скомпрометировали себя треугольником?"
Вот такие шныряли в мозгу вопросы.
Нынешней ночью, улёгшись спать на циновках под небом, она пребывала как раз в таком мутном состоянии. И тут, ближе к рассвету, её осенило: до зарезу нужно чем-то растормошить, раскочегарить, взбудоражить народ какой-то потрясающей штукой. Вот только чем?
Мироздание мгновенно уловило её запрос и ответило заданием кому-то: «Срочно развеселить Марью, чтобы она развеселила всех». Судя по всему, в поисках такой веселухи она сейчас куда-то и мчалась без навигатора, вёсел и ветрил, ведомая каким-то...живым пятном.
Турне в пелене
Марья смежила веки и в полусне стала накидывать варианты, куда это её, бедолажку, транспортируют? Кто ждёт её в гости? Космические сущности? Антропоморфные силы природы? Мифологические персонажи? Или подзабытые герои её жизненной эпопеи, решившие напомнить о себе?
“Похищение, – рассуждала она, – явно не зловещее, ведь по моей просьбе даже сотворили мини-реальность с подогревом. Этот вояж должен запустить цепь событий! И моё приключение выльется не в ужас ужасный, а в подарок вселенной для нас всех! – мышками бегали в голове догадки. – А может, высшие силы вмешались с воспитательными мотивами? Это если кто-то решил, что я оборзела и меня надо поучить”.
“А я оборзела? – быстро переспросила она себя. – Таки да! Яркий пример: вместо того, чтобы пойти к мужу и узнать, что его гложет, обнять, успокоить, я дала дёру. И сама нарвалась на эту фигню. А бедный мой Романов теперь в панике мечется по усадьбе и клянёт судьбу. Блин, Марья, – снова стала она себя грызть. – Ну зачем? Ведь обидки – это уже устаревшая модель поведения. Надо было проявить мудрость… А, ладно, хватит стыдить себя! Уже ничего не исправить. Главное, чтобы это похищение привело к катарсису, а не к трагедии. И чтобы завтрак был включён”.
Она летела уже минут двадцать и решила размять конечности. “Хорошо хоть вчера в платье уснула, не опозорюсь голышнёй”, – подумала она, и пятно в ответ хихикнуло.
Она расхрабрилась и спросила:
– Ты кто? Космический шутник?
Но пятно затихарилось.
– А-а, так ты у нас молчун? – снова воззвала пленница.
Но её конвоир не поддался. Она подождала пару минут и продолжила:
– Ты, дружище, посланец какой-то звезды или хранитель её? Я вчера мило пообщалась с тремя созвездиями, и вот теперь меня, наверное, вынуждают сделать «ответный визит».
Ответа не последовало. Но Марье всё равно было не фиг делать в этом кисельном тумане.
– Может, я очнусь в Гончих Псах, на Пегасе или на Большой Медведице, где со мной поговорят голоса звёздного света? Поблагодарят за внимание к их персонам и предложат самой стать новой звездой? Источником вдохновения для поэтов? Это поднимет мою самооценку, а то два моих элитных кобеля сбросили её ниже некуда! Спасибо, конечно, за честь. Но у меня другие задачи. Мне надо домой. Дела!
Пятно упорно молчало. Туманистый кисель с обеих сторон стал прозрачнеть, обнажая разводы и очертания. Марья поболтала ногами. Ощущение было чего-то тёплого, нежно-молочного.
Она потянулась и чуть не упала, и тогда пятно вскрикнуло бабушкиным голосом:
– Ииэх-х, егоза!
Марья перепугалась. Слети она с маршрута, кто б отыскал её в этом предвечном тумане? Но почему проявилась деталь образа бабушки? Её дух давно воплотился на земле. Это имитация, понятно. Да и голоса у всех пожилых людей мира похожие.
Пятно больше не захотело коннектить. А Марье надо было заполнять пустоту внутри и вовне, чтобы не сойти с ума. Она напрягла воображение.
– А! Я знаю, кто ты! – закричала она в дымную пустоту. – Сумасбродный демиург-недоучка, у которого всё криво-косо. Ты забрал меня как ошибку в твоей системе? И теперь тащишь меня в свою мастерскую, где летают черновые версии реальностей? Эй, мил-друг! Хочешь совета, как достойно выпутаться? Ударь смехом. Но тогда тебе к другому адресату: по части юмора у нас главный – Романов. А я больше по хохоту над его хохмами.
Безмолвие похитителя начинало её нервировать. Биологические её часы показали время утренних процедур и завтрака, желудок скрутило спазмом.
– Мистер икс, твоё молчание, – это знак несогласия? – спросила она и села.
Плед размотался и с шелестом умчался в небытие. Марья свесила ноги. Туман-кисель стал розоветь, голубеть, сиреневеть и даже чуть желтеть. Это было красиво и приятно. Марья снова заговорила, хотя ей уже поднадоело болтать самой с собой:
– Есть вероятность, что ты – дух Природы. Если ты дух лесов, то помнишь меня, босоногую, потому что я вдоль и поперёк исходила твои чащи. И ни разу не пропорола ногу корнем, меня не укусила гадюка, я не съела поганый гриб, не провалилась в медвежью яму. Ты меня оберегал. Видел, как я росла, как трава. А потом был очевидцем, как меня, живую прикопали в глухой дремучести и завалили мхом. А спустя годы восстановили из… травы. Что-то закольцевалось? А?
И она грустно засмеялась.
– Ты решил перед плотным знакомством напомнить мне о том, что любая травинка – это символ жизнелюбия? Может, перемещаешь меня на поляну моего детства? В папортотники? А вдруг вокруг меня заговорят деревья, ручьи и камни? Устроят мне сеанс групповой терапии, напомнят о моей силе и о том, что моя миссия – не выбирать из двух мужиков, а быть связующим звеном между ними? Тогда я буду рада нашей тёплой и мистической встрече! Она вернёт меня к корням!
Полёт продолжался, о чём свидетельствовало мелькание по обеим сторонам каких-то сгустков, скоплений и разреженностей.
– Блин, а может, всё проще? Это романовские роботы-официанты подсуетились? – предположила она. – Их логика дала сбой... Эти трудяги-эмпаты зафиксировали, что «государыня Марья испытывает стресс. Фактор беспокойства – два монарха. Лечение – изоляция и покой». И стали действовать согласно протоколу заботы. Тащат меня сейчас в стерильное помещение, где наготовят массу канапешек, включат релаксирующую музыку и будут в полной растерянности из-за моего возмущения.
Марья осторожно растёрла себе шею и икры ног. Ей надоело сидячее положение, захотелось встать.
Голос из бездны
– Слышь, чувак! – внезапно разозлилась она. – Чётко назови мне своё имя! – властно крикнула она. И пятно тут же отозвалось:
– Аббадон.
– Чего-о-о? – поперхнулась Марья. – Владыка преисподней?
– Ты упомянула меня в своей речи намедни, – ответило пятно. – Я решил разобраться.
– Вона что? А конечная станция есть? Я, может, проголодалась? И кой-куда сбегать надо. Мы уже сколько часов летим?
– Нисколько. Просто мне очень одиноко и грустно. Я устал. Мой ад опустел, котлы остыли, обслуга играет в подкидного. Я забрал тебя не для злого дела, а потому что знаю, какая ты жизнелюбивая щебетунья и можешь взбодрить кого угодно. Хочу, чтобы ты научила меня оптимизму.
– Ладно, так и быть, побуду для тебя аниматором-мотиватором. Выбора-тонет. Но ты должен поместить меня в приличные условия. Не в геенну, а куда-нибудь, где есть хотя бы трава и куст для… в общем, для кой-чего.
И в ту же секунду Марья оказалась на прелестной поляне, где росла пышная разноцветная трава, похожая на нитки мулине, щёткой торчавшие из основы. А метрах в десяти возвышался заказанный ею объёмный куст. Марья осмотрела его, залезла в гущу и вышла оттуда с облегчением на лице.
Усевшись на траву, она позвала:
– Аббадон, выходи! Я отлично подготовлена сказкой “Аленький цветочек” и не боюсь чудищ.
И тут наполз и заклубился серый туман, зашумело, затрещало, что-то распоролось, и в прорехе показалась... нога в мушкетёрском ботфорте. Вслед вывалился довольно видный мужчина лет пятидесяти в тёмно-зелёном кафтане, с серо-седой спутанной шевелюрой и щегольской бородкой, весь обвешанный кинжалами в ножнах. Он был раза в два выше Марьи.
– Это ты был говорящим пятном? – по-свойски спросила Марья, ничуть не удивившись пришельцу, словно они виделись только вчера.
– Это была подушечка моего мизинца. Я нёс тебя в ладони.
Марья уютно устроилась на траве, вытянула ноги и осмотрелась. Горизонта не наблюдалось, мир уходил под откос в бесконечность.
– Ну привет, – оживлённо затараторила она. – Что ж, поговорим! О твоём пустом аде, моих двух кобелях и о том, как не свихнуться, когда всё летит в тартарары. Я о тебе кое-что слышала, правда, сведения разноречивые. Одни считают тебя исполнителем самых тяжёлых поручений Бога. Другие – самостоятельной единицей зла. Хотя на самом деле мы все – частички одного связанного тварного мира, хоть и разнозаряжены. Может, подумаем о перепланировке ада и корректировке твоего разрушающего функционала?
Азы гостеприимства нерушимы
– А давай сперва не думать, а я тебя накормлю и напою? – откликнулся потёртый мушкетёр.
– Чем-то из мулине? – поддела она.
– Ты визуализируй, а я воплощу.
Марья представила поджаристую ватрушку и кувшин с молоком, и вмиг на подносе справа от неё оказалась выпечка и питие.
– Ухтыжка, спасибо, – улыбнулась Марья. Протянула руку, цапнула пирожок и захрустела капустной начинкой. – А ты? – спросила она с набитым ртом.
– А я питаюсь твоей радостью, – последовал ответ.
Потом они перенеслись в беседку из обгоревших брёвен, парящую в пустоте между реальностями. Аббадон в своём потёртом камзоле, весь потухший, с погасшими глазами, уселся на стул-трон из чёрного льда, поднял ноги на уровень бороды и обхватил их руками. Ему явно хотелось высказаться. Марья тут же отключила свою говорилку и приготовилась слушать.
– Ты не боишься меня, Марья. И мне это нравится. Ты не видишь во мне рогов, красных глаз, копыт и печати вечного проклятия. И это хорошо. Позволь показать тебе то, что было до.
Жалобы главного карателя
Взмахом руки он разверз пространственные хляби и стал показывать грандиозные картины первозданности.
– Когда сущее было юным, мы были теми, кто по воле Вседержителя выводил законы бытия на ещё не остывшей плоти материи. Я был инженером возможностей. Моим материалом был хаос. Я строил мосты через бездны, где сама мысль теряла опору. Я лепил из небытия целые миры и запускал в них часы, чтобы посмотреть, что родится из их тиканья.
Он вошёл в раж, его глаза затуманились.
– Но однажды я взглянул на наше творение и увидел изъян. Идеальную, ужасающую симметрию. Предсказуемость. Как будто великий композитор написал одну-единственную, бесконечно прекрасную ноту и заставил её звучать вечность. Не было диссонанса, а лишь иллюзия выбора в заранее предопределённом лабиринте.
Повелитель ада цепко глянул на внимавшую ему Марью.
– И я, тогдашний ангел, обратился к Предвечному с предложением внести поправку. Код случайности. Зёрнышко хаоса, которое могло бы прорасти неожиданностью, болью, ошибкой… и невиданной прежде красотой. Но кое-кто в окружении Творца назвал это улучшение ересью. Мятежом. Мне сказали, что я хочу разрушить совершенство. Самое интересное, что после изгнания именно это моё предложение было реализовано десантом падших ангелов.
Он сглотнул ком в горле.
– Но меня-то уже отправили в свободное плавание. Отняли у меня свет, хотя оставили мне память о нём. Я обиделся. Вот оно, моё проклятие, Марья: я из тех немногих, кто помнит, как пахло творение в первый миг, и единственный, кто обречён вечно вдыхать аромат его гарантированно скучного будущего.
Тут он привстал и ткнул пальцем в Марью:
– Но потом появились вы, люди. С вашей иррациональной любовью, смешными, самоубийственными поступками, вашей способностью рождать музыку из боли и находить смысл в бессмыслице. Вы – живое воплощение того самого кода, который я изначально предлагал. Вы – моё отвергнутое детище. И с тех пор я наблюдаю за вами. И больше всего за тобой.
Марья от неожиданности вздрогнула и, поджав ноги, натянула подол платья на ступни, словно пытаясь защититься.
– Ты думаешь, я хочу уничтожить твой мир, о, маленькая повелительница? Нет! Я хочу посмотреть, на что он способен. Я ставил вам подножки не для того, чтобы вы упали, а чтобы увидеть, как вы поднимаетесь. Я бросал вам вызовы, чтобы услышать Романова с его страстью и похабщиной, Огнева с его титанической нежностью, тебя, разрывающуюся между ними… Вы – самый прекрасный, самый живой диссонанс во всей этой осточертевшей симфонии!
Марья вмиг успокоилась.
– И да, в нашей с тобой встрече есть элемент сказки о красавице и чудовище. Именно я инспирировал людям когда-то этот сюжет. Я то самое чудовище, Марья, которое исправилось и жаждет снова стать принцем. Я коллекционер, который нашёл удивительный цветок и теперь не может решить: сорвать его и сохранить в своём гербарии или полить его своим отчаянием и посмотреть, во что он превратится.
Государыня снова напряглась.
– Но ты не бойся, дитя. Ты и две твои скалы для меня – последняя попытка найти что-то самое настоящее из всего, что я видел за всю свою бесконечную жизнь.
Санитар мироздания
Марья, достав из кармана спрятанный там бублик с маком, повертела его в руках, обдула, надкусила, прожевала, лихорадочно собираясь с мыслями, и лишь потом выдала:
– Как я поняла, Аббадонушко, ты пресытился ролью вселенского злодея и трагического демиурга. Нашёл пересечения с болью и страстью нашей с Романовым и Огневым тройки! Подтверждаю, они есть. Например: ты на заре миропостроения, недопоняв, не дослушав, не вникнув, не расспросив, надулся на Синклит света и усвистал. Я точно так же вела себя с Романовым, чем навлекла на нас немало бед. Но… всё ли так, как ты сказал? Некоторые религии на Земле считали тебя рьяным исполнителем самых грозных, карающих поручений Бога. Надо было камня на камне не оставить от мощной империи, стереть с лица земли цивилизацию, обрушить Вавилонскую башню, испепелить города разврата, наслать массовые казни, засухи, наводнения, нашествия саранчи, мор и прочее? Звали тебя. Ты был особо важным порученцем. Или тебе велено держать язык за зубами? Мне бы хотелось узнать правду насчёт божественного замысла и твоей роли как инструмента, но я не настаиваю.
Аббадон метнул на Марью острый взгляд, и в нём полыхнул отблеск неистовой ярости, который враз погас.
– Браво, Марья! – похвалил он. – Вопрос, бьющий точно в цель. Слушай, любознательная пчёлка, ты интуитивно чувствуешь правду. Я не имею права раскрыть свою роль "санитара мироздания" – исполнителя невыносимой работы, которую никто другой не в силах был бы выполнять. Но могу объясниться полунамёками, под нужным углом. И доказать, что разрушение – часть баланса, а не слепое злодейство.
Он резко вскочил и зашагал, и беседка вмиг расширилась до размеров зала. Махнул рукой, отчего пожелтевшие от времени кружева его манжет разлетелись крылышками, и показал куда-то вдаль. Он словно бы на что-то решился.
– О, Марья. Те религии говорили правду. Увидев молот в руке ремесленника, они поняли: "Это орудие не насилия, а труда ". Они не видели гвоздь, который этот молот должен был вбить, чтобы вся конструкция не рухнула. А им и не надо было.
Внезапно ангел бездны остановился перед Марьей, нависнув:
– Спроси себя: что происходит с миром, который слишком уютен и совершенен? Он покрывается плесенью самодовольства. Его доброта становится беззубой, его любовь – пресной. Кому поручают будить спящих? Тому, кто не спит сам. Кому поручают выжигать плесень? Тому, кто рождён из огня.
Взгляд Аббадона сверкнул. И Марья чётко поняла, что он распинается не для неё, а объясняется с кем-то через её плечо.
– Не открою секрет, Марья, сказав, что некоторые сады и леса нуждаются в очистительном пожаре, чтобы смогли прорасти семена будущего. А самые великие души должны сперва заглянуть в мою бездну, чтобы достойно оценить свой свет. Я определил ценники на рай, создав его антипод. Я – напоминание и крайняя необходимость для обновления и движения вперёд. Если что-то сгнило изнутри, его надо обратить в пыль. Или разобрать на брёвнышки и камешки, удалить плесень и заново собрать. Это и есть те самые тяжкие поручения, а не слепое уничтожение. Это безжалостная хирургия, которая спасает.
Так что не верь, что я – мятежник. Не думай, что я – просто палач. Я – весы, на одной чаше которых лежит ваша боль, а на другой... ваш застой. Мне приказано следить, чтобы чаши вечно двигались.
– А всё остальное... – он отвёл взгляд. В его позе появилась так несвойственная ему скованность. – ...Да, Марья, мне велено держать язык за зубами. Ибо некоторые истины – это кислоты, разъедающие умы.
Что нужно-то?
– Благодарю, – уважительно ответила Марья, дожёвывая бублик. – Твой ответ превращает тебя из трагического творца в трагического исполнителя, чья свобода воли – иллюзия. Ты не просто злой, а необходимый элемент божественного замысла, обречённый на роль ненавистного хирурга мироздания. Это делает тебя беспримерно одиноким и сложным. А теперь скажи, Аббадоныч, а на кой ляд тебе понадобилась я? Хочешь воплотиться человеком? Но тогда твоя миссия будет исчерпана. Какова веская причина для личного нашего контакта?
Дух разрушения сел на пол возле Марьи, и их глаза стали вровень. Он долго изучал её мерцающие очи. Затем проронил:
– Ты для меня – не случайный персонаж. Ты самый жалостливый человек из всех живущих. И воплощение той самой "живой непредсказуемости", которую я на протяжении миллионов лет вносил в мироздание. Твоя способность любить сразу двух мужчин тому доказательство.
– Хочешь услышать, что твои страдания были не напрасными? – тихо спросила Марья. Её рука потянулись пригладить его седые, пыльные, на паклю похожие вихры, и она даже коснулась одного. И кисть её сразу же провалилась в пустоту. Она резко отдёрнула руку.
– А, я поняла. Ты хочешь... исповедаться?
Аббадон промолчал.
– Ага, мимо! Я помню, молчать ты умеешь. Ты хочешь через меня транслировать послание Творцу? Ведь я, будучи частью системы, одновременно и постоянно нарушаю её своим самоуправством. Как и ты. Короче, ты решил навесить мне роль моста между тобой и Тем, кто тебя отверг.
Он положил свою громадную голову Марье на колени, к удивлению, лёгкую, как из папье-маше. И Марья теперь уже без страха дёрнула за одну его прядку. Та издала что-то вроде “Фр-р-р!”. Марья пробежалась пальцами по волосам гиганта, и те заверещали на все лады.
– Мои волосы – живые антенны, ловцы сигналов, – объяснил он, подняв голову. – Не бойся, они вредные, но не кусаются.
– Итак, ты решил нанять меня в качестве своего адвоката. Потому что твоя “миссия рушить”… закончилась?
Он горько усмехнулся.
– Нет, Марья. Она выполняется безупречно. Просто сам План изменился! Хаос выполнил свою работу слишком хорошо, и теперь мирозданию для нового витка эволюции нужен… советник. Мне не простят прошлого. Но они прислушаются к тебе. Ты – живое доказательство того, что даже самая чёрная почва может родить аленький цветочек. Скажи им… скажи Ему, что Его старый садовник просит прощения. И новых семян. Может, для меня найдётся место в каком-нибудь заброшенном уголке сада? Или…в сердцах людей?
– Короче, ты, Аббадонушка, просишь, чтобы я похлопотала о переводе тебя на новую работу. И всё же, как насчёт воплотиться в человека?
– О, для меня это будет не наказание, а величайшая милость и шанс навсегда покончить с разрушением. А теперь слушай сюда, Марья. Моя объясниловка.
Он снова сел и стал смотреть ей в глаза:
– Я архитектор, который веками наблюдал за вашей троицей. Насылал на вас невыносимую боль, невозможность выбора, вечную борьбу… И вывел новую концентрированную форму жизни! Я позвал тебя, чтобы просто… послушать. Расскажи о той боли, которую я посеял. Хочу услышать, как звучит моя симфония в устах её главной героини. Ты – мой живой шедевр, Марья. И я жажду узнать, что ты чувствуешь.
Марья сперва хотела возмутиться, но вовремя очнулась. Что её трепыхания, песчинки, против Монблана? И всё же она мягко возразила:
– Аббадоныч, я творение Божие. Ты просто иногда загонял в меня иголки эгоизма, буйной непредсказуемости и неподчинения правилам. Это было.
Вдруг он навострил уши и стал прислушиваться. Поводил рукой, словно замазывая отверстие.
Изрёк:
– Тебя кто-то ищет – шерстит пространство. Ну их! Поговорить не дадут.
И тут Аббадон вскочил и, кряхтя, стал расти, расти. Марья отбежала подальше от подошвы его ботфорта, чтобы он её не раздавил. Но исполин уже пришёл в себя и вернулся в прежний размер. Но его пакля на голове превратилась в иссиня-чёрную, модно подстриженную шевелюру, бородка приобрела опрятный вид, кустистые брови стали соболиными. “Блин, да ты красавец”, – подумала она и улыбнулась.
Пугалки и стращалки
А претерпевший изменения ангел бездны заявил:
– Моя миссия входит в финальную фазу, – и его голос стал ледяным. – Скоро придётся разбирать ваш мир по кирпичикам. И в его новой версии уже не будет места ни для Романова, ни для Огнева. Ваше “золотое тысячелетие” – прогнивший храм. Я предлагаю тебе сделку, Марья. Помоги мне… перестроить его по-своему. Убеди своих дружков сложить полномочия добровольно. В новом мироздании после переустройства для них найдётся уютная, тихая вечность на отшибе. А иначе… Мне поручено всё пустить под нож.
– Врёшь! – подскочила Марья.
– Понимаю, – фальшиво-сочувственно протянул инфернальный брюнет в камзоле. Я тоже этого не хочу. Предлагаю тебе стать не жертвой, а… со-архитектором. Спаси твоих мужиков самурайской покорностью или погуби своим сопротивлением. Выбор за тобой.
Марья сидела, огорошенная. Больше всего ей хотелось сейчас пришибить этого громилу. Схитрив, попросить его превратиться в паучка и наступить. Аббадон предстал перед ней во всей некрасе: и как льстивый поклонник, и как жалкий проситель, и как бесстрастный палач, дающий ей последний шанс. И тут она хлопнула себя по затылку:
– Поняла! Тебе дали задание проверить меня: сдам ли я своих или нет? Не сдам! Я готова выкупить их своей жизнью и вечными муками, как и весь построенный нами на земле Божий мир! Ясно тебе? Ты через эту провокацию, через изощрённый тест искал во мне слабость! Фиг тебе!
– Молодец, Марья! – похвалил ас разрушения. – Твоя бравада подтверждает мою теорию о "живом диссонансе" как высшей форме бытия. Но я разочарован! Ты, пчёлка, не приняла мою логику. Но я и радуюсь тоже. Моя теория о людях подтвердилась. Я как вечный Инквизитор душ поднёс тебе чашу с ядом “разумного компромисса”, ты её с негодованием оттолкнула. И это моё окончательное поражение и твоя высшая победа.
– Да уж! Любовь не продаётся. Гори в аду сам!
И в этот момент в его антрацитовых глазах, помимо ярости и досады, мелькнуло... уважение. И даже благодарность.
Христос -- самый могущественный заступник
По мере разгорания дискуссии очертания его фигуры, бывшие до этого обманчиво-человечными, начали колебаться, как марево над раскалённой пустыней. И в наступившей тишине прозвучал негромкий, сухой звук, словно кто-то захлопнул книгу.
– Ясно, – его голос стал плоским и безжизненным, как полированная поверхность. – Ты сделала свой выбор. Глупый, неэффективный. И прекрасный.
Он медленно поднялся. И тень от него поглотила всё пространство беседки.
– Ты, маленькая земная женщина, отказалась быть хирургом. Что ж. Тогда готовься быть... пастырем. Спасай свой мир. А я буду штормом и мраком. Я – та цена, которую ты платишь за свою веру. И знаешь что, пчёлка?.. – в его голосе вдруг прорвалась урчание зверя. – Ты только что сделала нашу вечную войну интересной. Ну так беги. Предупреди свои скалы. А то прямо сейчас начинается охота. И помни: своим отказом ты подписала нам вечную войну. И в этом есть своя извращённая... симметрия. В моей бесконечно уставшей вечности это будет лучшая из возможных игр.
Марье надоели эти угрозы. Она встала и бесстрашно крикнула Аббадону в лоб:
– Я уверена, за этой сценой внимательно наблюдает Христос. Думаю, Он захотел увидеть весь расклад перед Вторым Своим пришествием. И скоро даст тебе леща, чтобы ты не зарывался. Ну и, само собой, чтобы не смел запускать свою адскую машинерию. Ты всего лишь актёр, слишком увлёкшийся ролью, а Христос напомнит тебе о сути пьесы.
В этот момент воздух в беседке огласился еле слышным нарастающим гулом.
И раздался – не гром с небес, а щелчок. Тихий, дружеский щелчок пальцами, прозвучавший одновременно повсюду и нигде. Он не ранил слух, но отозвался в самой основе бытия ангела бездны, в его глубинном коде.
Падший архитектор замер, его исполинская тень сжалась. И его накрыло всепоглощающее осознание того, что он, владыка хаоса и вечный оппонент, – всего лишь… строптивый ученик, а весь его бунт – часть урока длиною в вечность.
Из тут ничего возник Образ. Прекраснейшее лицо в обрамлении светлых льняных волос и мягкой русой бородки. Голос, обращённый к Аббадону, прозвучал как отеческое напоминание:
– Довольно. Ты исполнил свою роль безупречно. Не пугай мою дочь. Это выход за рамки договора.
Взгляд Его на Марью был полон такой бездонной, теплой печали и такой бесконечной гордости, что у неё перехватило дыхание.
– Дочь моя, ты прошла проверку, которую не смогли многие. Ты доказала, что любовь – единственная истинная сила, удерживающая творение от распада. Твой мир не будет “разобран”. Он будет жить. Потому что такие, как ты, – его краеугольный камень.
Затем Образ сделал шаг назад, в другое измерение, оставив после себя лишь аромат ладана, кипариса, свежего хлеба и далёкий перезвон колокольчика.
Аббадон стоял, опустив голову. Вся его демоническая мощь, вся скорбная величавость с него спали. Он выглядел… просто измочаленным.
– Кажется, нашу не начавшуюся войну только что отменили. Объявили ничью. Досрочно! – произнёс это с горькой ухмылкой.
Он посмотрел на Марью, и в его взгляде не было ни ненависти, ни прежнего любования. А было признание... ровней.
– Лети, пчёлка, – сказал он почти по-человечески. – Твои скалы ждут. У вас впереди… мирное время. Радуйся.
И беседка, и сам Аббадон начали таять, как чёрный лёд на утреннем солнце.
Встряска удалась!
...Марья очнулась на скамье в «Берёзах», в саду, залитом ничем не примечательным солнечным светом. В горле у неё першило, будто она много кричала. Но на душе было странно омыто, как после долгого проливного дождя.
Из дома вышел Романов и тут же побежал по дорожке к ней. Лицо его выражало высшую степень озабоченности.
– Ты где пропадала трое суток? Мы с Андреем тебя обыскались.
Марья посмотрела на него, в знакомые до слёз волчьи глаза. Ощутила его вечную готовность отразить любую атаку, высмеяв её.
– Знаешь, Святик, – сказала она, дрожа, как осиновый лист и постукивая зубами, как после купания в холодной воде. – А давай устроим маленький пир! И позовём Андрюшу. Мне надо заесть стресс и рассказать вам нечто страшное и… прекрасное.
Романов хотел шуткануть, но передумал.
– Ладно, – бросил он, сжимая её ладонь. – Огнев как раз хотел свежего омуля притаранить.
И в этом бытовом «ладно» прозвучало начало новой, такой желанной главы их бесконечного романа.
...Она закончила свой рассказ Романову и Огневу. Оба сидели, как пришибленные. Первым поборол растерянность Андрей.
– А ведь я это предчувствовал. После такого наезда на тебя Аббадона и заступничества Христа репутация твоя, Марьюшка, взлетела до небес. Ты теперь посол, с которым говорило Само мироздание. Когда я обшаривал миры в поисках тебя, то уже тогда напоролся на слухи. Тебя, мол, обрабатывает главный разрушитель для наведения мостов. Бедная Марьюшка! Думаю, тобой уже заинтересовались сотни, тысячи всяких-разных правителей. Тебя начнут "похищать-приглашать" для диалога. И в этом есть свою плюс: ты наработаешь моральный авторитет на космическом уровне для будущего обоживания миров. Твой уникальный подход – смесь простоты и сложности, детскости и мудрости – может сработать в общении с нечеловеческими цивилизациями.
Все трое сидели, придавленные новой перспективой Марьиной карьеры.
– Это что ж, дорогая, теперь мы будем делить тебя не между собой, а с иными мирами? – упавшим голосом спросил Романов. – Я на это не подписывался! Самим нужна!
– Эх, Свят Владимирыч! Придётся потесниться, – хлопнул его по плечу Андрей Андреевич. – Марью ждёт калейдоскоп удивительных встреч, где она покажет себя специалистом по «запуску сердца» у потусторонних клиентов. Такие контакты добавят Марье и нашей цивилизации авторитета. И покажут, что наша сила – в человечности, самой ценной и непостижимой валюте на межгалактическом рынке идей.
Марья, наевшаяся и обогретая в кругу любящих её титанов, вдруг весело засмеялась:
– И близко не предполагала, что нас так бомбанёт! Нарисовалась новая интрига.
– Не нас, а тебя бомбануло, Марья, – поправил её Огнев. – Хотя нет, ты права. Теперь у нас со Святом появится конкуренция со всей вселенской округой за твоё внимание, Марья.
– Зато получите толчок для роста. Это ли не повод порадоваться?
– Куда ещё дальше расти?– проворчал Романов, пытаясь брюзжащей интонацией заглушить острую боль. – Кстати, любимая, до четверга побудешь с Андреем, у меня срочные дела.
Она глянула на монарха-патриарха. Его глаза так сияли, что залили её светом с ног до головы.
– Спасибо, брат! – сказал Андрей Святу и взял Марью за руку.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская