Андрей, привалившись спиной к бревенчатой стене избы Фёдора Семёновича, замер, подставив лицо тёплым лучам солнца, ненадолго выглянувшим сквозь плотные свинцовые тучи, затянувшие небо. Парень чувствовал себя получше, но сила возвращалась медленно, словно нехотя. Лес вокруг звенел от птичьих трелей, и казалось, что страшные события той дождливой ночи были лишь дурным сном, порождённым усталостью и ссорой.
— Ну как ты, болезненный мой? — прозвучал над ухом Андрея заботливый старческий голос.
Андрей нехотя открыл глаза и посмотрел на Фёдора Семёновича. Старый упырь высунул голову из окна и с интересом разглядывал своего «квартиранта».
— Гораздо лучше. Ноги слушаются, в глазах не двоится, даже в груди этой каменной тяжести уже нет, — Андрей с удовольствием потянулся, чувствуя, как работают давно не тревожимые мышцы. — Думаю, пора мне уже. Нужно идти, Лизу искать. Как там она, интересно? Наверное, места себе найти не может. Переживает…
Фёдор Семёнович тяжело вздохнул, и его взъерошенная голова исчезла из окна. Спустя несколько секунд он вышел из избы и, тяжело шаркая ногами, подошёл к Андрею.
— Об этом-то я и хотел с тобой потолковать, родимый, — голос упыря прозвучал необычно мягко, почти отечески, но в его глубине угадывалась какая-то непроизвольная напряжённость. — Не знал, как тебе это сказать… Тут такое дело… Был я на днях в Лютнево. За солью да за спичками, по мелочи одной. Ну и, помня о твоей беде, осторожно порасспрашивал там про девушку из леса… Так вот, слух по деревне такой ходит… насчёт супруги твоей.
— Что ещё за слух? Она жива? Что с ней? — встрепенулся Андрей, всем телом подавшись вперёд. И тут же зашатался и схватился за стену, чтобы не упасть. К горлу подкатил ком, а в голове зашумело.
— Нашлась твоя Лизанька, — выдохнул Фёдор, нарочито отводя взгляд в сторону, будто разглядывая узоры на потёртом половике. — Жива-здорова. На машине твоей… ну, той самой… уехала. В город.
Андрей почувствовал, как по телу разлилась ледяная волна. Не от страха, а от жгучего, хорошо знакомого ему чувства обиды и несправедливости. Он сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.
— Уехала, значит… — потерянно повторил он. — Бросила меня здесь, одного, раненого? Не может быть! Она бы не смогла!
— Охох, голубь ты мой сизокрылый… Ты сколько лет-то на свете живёшь? Да ладно, не отвечай. Всяко меньше, чем я. Не знаешь ты ещё всех подлостей, на которые род бабский способен, — Фёдор Семёныч тяжело вздохнул и подошёл ближе, положив свою жилистую, холодную руку на плечо Андрея. — Но ты не думай о ней плохо… Может, всё и не так совсем… Испугалась одна в лесу ночном оставаться, нашла помощь да и махнула к привычной жизни. А ты… ты ещё слаб, друг мой. Сердце-то твоё, погляжу я, еле-еле бьётся, не обманешь мой взгляд. В лесу одном, да в ночи — ты и часа не продержишься. Волки сомнут, либо в болото заведёт нечисть болотная. Оставайся. Окончательно силу набери, как следует. А уж потом… я сам тебя к людям выведу. К самым что ни на есть настоящим. Вернёшься домой, поговоришь с суженой своей, она тебе всё и объяснит.
Последние слова Фёдор произнёс с какой-то горькой иронией, но Андрей её не уловил. Он хотел возражать, рвануться немедля в дорогу, но слова застряли в пересохшем горле, а ноги вдруг стали ватными. В глазах старика читалась такая неподдельная, почти собачья преданность и забота, что не верить ему казалось кощунством. Он беспомощно кивнул и снова опустился на лавку, чувствуя себя побеждённым, слабым и бесконечно одиноким.
— Ладно! Прав ты, Фёдор Семёнович, — прошептал он. — Нужно на ноги встать, окрепнуть. Но ты помоги мне… пожалуйста…
— Помогу! Помогу, конечно, — засуетился упырь. — О чём разговор, милок… Можешь даже не сомневаться…
Он отвернулся к печи, где с сухим треском лопались деревянные поленья, пожираемые жадным огнём, и на лице его на миг появилась странная, торжествующая ухмылка, грубо исказившая морщинистое лицо.
* * *
Лиза, все эти дни наблюдавшая за образом жизни хозяйки своего временного жилища, наконец не выдержала и спросила:
— Баба Дуся, сколько живу у вас, всё понять не могу, что за люди к вам ходят постоянно? Что им нужно?
Бабка, хлопотавшая в этот момент у печи, замерла, а затем медленно повернулась к Лизе:
— Это, девонька моя, несчастные люди. За помощью ко мне тянутся, а я, чем могу, помогаю им.
— Помогаете… Так это… вы и есть та самая знахарка? Та самая, к которой мы… — голос её дрогнул и сорвался на шёпот. — К которой мы с мужем ехали?
Евдокия молчала, неспешно, с каким-то магическим ритмом расставляя по полкам пучки сушёных, странно изогнутых корений.
— Да, девонька, я это, — наконец ответила бабка. — Выходит, ко мне вы с муженьком своим и держали путь. Судьба, видно, кружными, окольными путями водит, да прямо к цели и приводит. Случайностей, милая, в этой жизни не бывает. Всё — знак, всё — указание свыше.
— Так вы… вы действительно можете мне помочь? — голос Лизы дрожал от волнения, и это не укрылось от Евдокии. — Я смогу… стать матерью?
— Не ты первая… Думаю, что и твою проблему решить смогу, — так же коротко, без лишних эмоций, бросила Евдокия, подходя к столу с небольшим глиняным кувшинчиком, покрытым причудливыми рунами. — Но не сразу. Не жди, что щелчком пальцев всё исправлю. Дело это неспешное, тонкое, как паутина. Силу природную, дремлющую в тебе, будить надо осторожно, да тёплую, животворящую энергию в чреве растить. Для этого… пожить у меня придётся. Без мужа. Без его глаз на тебе, без его прикосновений, без его тяжёлого дыхания. Смущать он будет поле твоё, понимаешь? Нарушит всю гармонию, всю мою работу. У мужа твоего энергия грубая, властная. Тяжёлый он человек — по тебе вижу… Гасит он нежный огонёк жизни, который нам с тобой разжигать нужно.
Лиза потупила взгляд, молча слушая старуху. А та продолжала говорить, не поворачиваясь к девушке лицом:
— Но это не просто так. Будешь жить со мной, да по хозяйству помогать. Старая я уже. А лечение это сил много забирает, так что не обессудь, краса моя, будешь мне прислуживать, да по хозяйству помогать. Такая вот плата будет за помощь мою.
— А что с мужем моим? Где он? Андрей… мой… — Лиза с трудом выговорила имя. — С ним всё хорошо? Он жив?
— Жив-здоров, не терзайся, — почти раздражённо отмахнулась Евдокия, наполняя чашу Лизы мутноватой, тягучей жидкостью, пахнущей одновременно мёдом, полынью и ещё чем-то металлическим, кровяным. — Мужчина он крепкий, ничего с ним не будет. Сейчас, милая, выпьешь отвара моего. Это для начала. Для очистки, для подготовки почвы. Чтобы приняла она зерно, не отвергла его.
Девушка, помедлив, залпом выпила густой, сладковато-горький сироп. Он обжёг горло, а через мгновение по всему телу пробежал тёплый, почти болезненный ток, будто по венам пустили расплавленный металл. В голове пронеслось лёгкое, пьянящее головокружение, и на миг мир поплыл, закружился в весёлом хороводе.
— Всё, красавица, теперь отдыхай, — голос бабки прозвучал как будто из-под воды, густой и замедленный. — Силы копить нужно. Сны хорошие, светлые смотреть.
И потянулись для Лизы дни, похожие один на другой. Трудно девушке городской, привыкшей к удобствам квартиры, жить в старой избе, без центрального водопровода, посудомойки и стиральной машины. Уже совсем скоро Лиза стала всей душой ненавидеть колодец, тяжёлую поленницу дров и прочие, необходимые в этом быту вещи…
Как-то вечером, когда Лиза вышла в сени за водой из тяжёлой деревянной кадки, скрипнула входная дверь, и в избу, впустив с собой клубы холодного ночного воздуха, вошёл молодой парень. Высокий, молодой, плечистый детина с длинными волнистыми волосами. Он с таким нескрываемым интересом оглядел Лизу своими наглыми глазами, что девушка непроизвольно сжалась и ахнула, уронив пустое ведро.
— Осторожней, красавица, — томным голосом проговорил парень, ловко подняв с пола многострадальное ведро. — Не поранься…
Лиза молча развернулась и забежала в избу, а парень, нисколько не смутившись, громко прокричал низким и уверенным голосом:
— Бабушка Евдокия, я пришёл… как договаривались!
— А, Ванюша, заходи, родной, заходи, не стой на пороге. Лизонька, заведи гостя. Это Иван, сын соседки моей. Пол у меня тут в горнице просел, скрипит не в меру, он поправит, руки золотые.
Парень вошёл в избу, очередной раз окинув наглым оценивающим взглядом застывшую Лизу, снял шапку, скомкал её и бросил на лавку, едва заметно улыбнувшись девушке.
— А тебя, значит, Лиза зовут, — тихо проговорил он, протянув ей руку в приветствии.
Девушка почувствовала, как по щекам разливается предательская краска. Она вежливо протянула свою ладошку в ответ, и она тут же оказалась сжатой огромной, сильной ладонью Ивана. Тот удержал её чуть дольше, чем это требовали нормы приличия, и тут же, словно потеряв интерес к девушке, повернулся к ней спиной, обтянутой простой рубахой, под которой бугрились и ходили мощные мышцы.
— Баба Дуся, я тут пошумлю немного…
Он стучал молотком, передвигал тяжёлую мебель, и Лиза, сидя на своей лавке с книгой, которую дала ей старуха (какой-то старинный травник с пожелтевшими страницами), украдкой наблюдала за ним, за плавными, точными движениями его сильных, жилистых рук, за тем, как ловко он вбивал тяжёлым молотком металлические гвозди в упругие, свежеструганные доски... Иван тоже порой бросал на неё быстрые, цепкие взгляды, и в них читался не просто интерес, а наглая, мужская оценка, от которой по телу Лизы бежали мурашки.
— Красавица, подай воды! Уморился…
Лиза тут же, словно ждала этой просьбы, схватила кружку и выбежала в сени… Зачерпнула воду из кадки, развернулась и тут же упёрлась в неизвестно откуда появившегося Ивана. Они замерли на мгновение, оказавшись в сантиметрах друг от друга. Дыхание Лизы перехватило. Он не стал отодвигаться, пропуская её, а лишь слегка отклонился, и его рука случайно, будто невзначай, коснулась её бока.
— Простите, — смущённо прошептала девушка.
Иван ничего не ответил. Он молча взял из её рук кружку и, не сводя с Лизы своего наглого взгляда, принялся молча, большими глотками пить обжигающе ледяную воду…