Он спал. Андрей спал так, как спят только смертельно уставшие или абсолютно безгрешные люди – раскинув руки, словно пытаясь обнять весь мир или хотя бы нашу просторную двуспальную кровать. Его дыхание было ровным и тихим, лишь ресницы мелко подрагивали, гоняя свои, мужские сны про сорвавшуюся с крючка рыбу или проваленный квартальный отчет.
Я смотрела на него из кухонного проема, прислонившись плечом к прохладному косяку. На столе остывал мой чай, в котором одинокий лимонный кружок медленно шел ко дну, как подбитая подводная лодка. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой, и каждый щелчок остывающего холодильника звучал в ней как выстрел.
Его телефон лежал на подоконнике, подключенный к зарядному устройству. Глянцевый черный кирпичик, доверху набитый чужой, совершенно отдельной от меня жизнью. Еще год назад я бы и не подумала к нему притронуться, это казалось диким, невозможным.
У нас все было так… правильно. Прозрачно. Как вымытое до скрипа оконное стекло, через которое видно соседский балкон и вечно хмурое, беременное дождем питерское небо. Мы были той самой парой, на которую смотрят с легкой завистью – без скандалов, без итальянских страстей, с общими планами на отпуск и ипотеку.
А потом в нашей прозрачной жизни появилась «рыбалка». Она возникала в расписании каждую субботу, безапелляционно и неотвратимо. Сначала я верила, конечно. Даже собирала ему тормозки с бутербродами, заботливо укладывая их в контейнер с дурацкими уточками, который мы вместе купили на распродаже в «Икее».
Он смеялся, целовал меня в макушку и ерошил волосы руками, которые всегда пахли немного бензином и машинным маслом. Этот запах был частью его, частью нашей стабильности.
Потом бутерброды стали оставаться нетронутыми. Он приезжал поздно вечером, пах не речной сыростью и дымом костра, а чем-то другим, чужим и неуловимым. Пылью чужого дома. Едой из чужой духовки.
Я спросила раз, потом другой, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Он отмахивался, глядя куда-то мимо меня, в экран телевизора.
– Оль, ну какая разница? Сидели у Коляна в гараже, пили пиво. Не тащить же рыбу домой, чтобы кота нашего баловать.
Коляна я знала. Вернее, знала, что у него нет и никогда не было никакого гаража. Была ипотечная однушка в Девяткино и жена-мегера Лена, которая выгоняла его курить на общий балкон даже в лютый мороз.
Ложь была мелкой, бытовой, как пыль под диваном. Не смертельно, но дышать в ее присутствии становилось все труднее. Она была настолько нелепой и плохо скроенной, что это было даже оскорбительно. Он не старался, он просто не считал нужным придумывать что-то более правдоподобное.
И вот сегодня, в это тихое воскресное утро, когда он спал своим безгрешным сном, я решилась. Пальцы, тянувшиеся к его телефону, дрожали, как у первоклассницы у доски. Пароль я знала – день рождения его матери, скучная и предсказуемая комбинация цифр.
История поездок в навигаторе. Среди привычных маршрутов «Работа» и «Дом» настойчиво, как сорняк, пробивался один и тот же адрес. Каждую субботу. Туда – ранним утром. Обратно – поздним вечером.
Улица Заречная. Частный сектор где-то на выселках, в той части пригорода, куда нормальные люди ездят только за рассадой или по грибы. Место, о существовании которого я даже не подозревала.
Я вбила адрес в свой телефон. Спутниковый снимок показал мне кривые, неасфальтированные улочки, заплатки огородов и разномастные крыши домов. И один из них, обведенный красным пунктиром моего навигатора.
На снимке не было ничего особенного, просто дом и участок. Но когда я увеличила изображение до предела, насколько позволяло качество, я заметила это. В углу участка, рядом с сараем, виднелось яркое цветовое пятно. Размытое, но угадываемое: синий квадрат песочницы и рядом что-то красное – возможно, детские качели.
Воздух вокруг загустел, и привычные звуки утра – ворчание холодильника, далекий шум машины за окном – стали доноситься как будто из-под воды. Во рту вдруг появился отчетливый привкус металла, как будто я прикусила язык.
Я положила его телефон на место, стараясь, чтобы он лежал точно так же, как и раньше. Мои руки двигались медленно, как во сне. В голове была звенящая пустота, ни одной мысли, только картинка со спутника.
Но прежде чем сорваться с места, я должна была сделать еще одно. Унизительная, последняя проверка. Отчаянная попытка найти другое, невинное объяснение.
Я нашла в своем телефоне номер Лены, Коляновой жены. Придумать предлог было мучительно трудно. Пальцы набрали сообщение: «Лен, привет! Слушай, дурацкий вопрос. Андрей вчера у вас с Колей сидел, свой свитер не оставлял? Серый такой, мой любимый».
Я смотрела на экран, сердце колотилось где-то в горле. Ответ пришел через три минуты, которые показались вечностью. «Оля, привет. Нет, не было у нас вчера Андрея. Коля вообще на сутках был, только утром пришел. Что-то случилось?»
Я удалила переписку. Все. Последняя соломинка, за которую я пыталась уцепиться, сломалась.
Тихо, на цыпочках, я прошла в спальню. Андрей все так же спал, разметавшись по постели. Я смотрела на его лицо, такое знакомое, родное до последней морщинки, и пыталась найти на нем следы той, другой жизни. Но ничего не было. Лицо было прежним.
И это было страшнее всего. Он умел носить маску. Он носил ее так долго и так искусно, что она, видимо, приросла к коже, стала его вторым лицом.
Я быстро и бесшумно оделась. Джинсы, свитер, первая попавшаяся куртка. Ключи от машины в кармане звякнули глухо и окончательно, будто брошенная в глубокий колодец мелочь.
Я вышла из квартиры, которую мы вместе выбирали, где вместе, смеясь и ругаясь, клеили эти дурацкие обои с одуванчиками в коридоре. Вышла, не попрощавшись.
Навигатор в моей машине послушно проложил маршрут. Сорок семь минут без пробок. Сорок семь минут до конца моей прежней жизни.
Дорога разматывалась серой, грязной лентой. Однотипные панельки спальных районов сменились ржавыми заборами промзоны, над которыми чадили трубы. Город словно выворачивался наизнанку, показывая свои некрасивые, больные внутренности. И чем дальше я ехала, тем больше этот пейзаж походил на то, что творилось у меня в душе.
Я ехала на автомате, не видя ничего вокруг. В голове навязчиво стучал один и тот же вопрос, похожий на дятла: кто? Кто она? Кто этот ребенок? Мальчик или девочка? Сколько ему лет? Похож ли он на Андрея?
Я представляла ее. Наверное, моложе меня. Легкая, смешливая, без вечных разговоров об ипотеке и счетах за коммуналку. Такая, которой дарят не сковородки на Восьмое марта, а духи и глупые, милые безделушки. Женщина-праздник, женщина-отдых.
Машина свернула на улицу Заречную. Гравий зашуршал под колесами. Вот он, этот забор, крашенный когда-то в оптимистичный зеленый цвет, а теперь облезший, как лишайный кот. А вот и калитка.
И у калитки, прислоненный к штакетине, стоял он. Маленький трехколесный велосипед. Ярко-синий, с потертым седлом и дурацкой желтой пищалкой на руле. Он был настолько реальным, что у меня перехватило дыхание.
Я припарковалась чуть поодаль, за углом, чтобы из окон дома меня не было видно. И стала ждать. Чего? Сама не знала. Может, я все еще надеялась, что это какая-то чудовищная ошибка. Что сейчас из дома выйдет какой-нибудь пузатый мужик, выкатит свою старую «Ниву» и уедет по своим делам.
Из трубы вился тонкий дымок, пахло яблоками и чем-то печеным, сдобой. Этот запах уюта и домашнего тепла был как пощечина.
Прошел час. Другой. Ноги затекли, в машине стало душно и холодно одновременно. Я сидела, вцепившись в руль, и вспоминала. Вспоминала, как два года назад, после очередной неудачной попытки забеременеть, я плакала у него на плече. А он гладил меня по голове и говорил: «Ничего, Олька, прорвемся. Главное, что мы есть друг у друга».
Он говорил это, а сам уже знал. Знал, что где-то на Заречной улице растет ребенок. Может быть, его ребенок. И он уже сделал свой выбор, просто не сказал мне об этом. От этой мысли к горлу подкатила тошнота.
А потом калитка скрипнула.
На крыльцо вышла женщина. Пожилая. Сухонькая, в цветастом домашнем халате и стоптанных шлепанцах на босу ногу. Она вынесла эмалированный таз с бельем и стала неторопливо развешивать его на веревках, натянутых между яблоней и столбом.
Я вглядывалась в ее лицо, пытаясь угадать в нем черты соперницы. Но это была просто старушка. Может, ее мать? Бабушка ребенка?
Следом за ней из дома выбежал он. Мальчишка лет четырех, в красной курточке и шапке с помпоном. Он с громким смехом бросился к велосипеду, неуклюже вскарабкался на него и поехал по двору, отчаянно нажимая на желтую пищалку.
Женщина улыбалась, глядя на него. А потом она подняла голову и посмотрела прямо в мою сторону. Нет, не на меня. На дорогу. Она кого-то ждала.
И в этот момент мое сердце сначала пропустило удар, а потом заколотилось так сильно, что отдалось в висках глухим, паническим стуком. По улице ехала машина. Знакомая до последней царапины на бампере. Наш серебристый «Фокус».
Андрей. Он вернулся домой в субботу вечером, как обычно. Уставший, молчаливый. Поужинал, посмотрел телевизор и лег спать. А я всю ночь не сомкнула глаз, лежала рядом с его теплым телом и чувствовала себя так, будто лежу рядом с покойником. И вот, рано утром, пока я притворялась спящей, он уехал. Сюда.
Машина остановилась у ворот. Андрей вышел. Он был не в своей «рыбацкой» одежде, а в тех же джинсах и свитере, в которых был вчера. Он выглядел уставшим, но… спокойным. Умиротворенным.
Он открыл багажник и достал оттуда огромный пакет из супермаркета. Мальчишка, бросив велосипед, с радостным криком «Папа!» кинулся к нему.
Слово «папа» не прозвучало, а пропечаталось где-то за ребрами, оставив горячий, обугленный след. Я вцепилась в руль так, что побелели костяшки пальцев.
Андрей подхватил мальчика на руки, покружил в воздухе. Тот заливисто смеялся, обнимая его за шею. Потом Андрей опустил его, потрепал по светлым волосам и пошел к дому. Пожилая женщина встретила его на крыльце. Она что-то сказала ему, он кивнул. Они выглядели… как семья. Обычная, нормальная семья в обычный воскресный день.
Я смотрела на них сквозь лобовое стекло, и слезы текли по щекам, горячие и злые. Вот она, его тайна. Не смазливая любовница в кружевном белье. А целый мир. Сын. И женщина, которая ждала его.
Я не знала, что делать. Ворваться туда? Устроить скандал? Кричать? Бить посуду? Или просто уехать и сделать вид, что я ничего не знаю, продолжая жить в этой лжи?
Я сидела, оцепенев, и смотрела на окна чужого дома. В одном из них зажегся свет. Мелькнул силуэт Андрея. Он снял куртку. Он был дома.
И тогда я поняла, что больше всего на свете хочу услышать его голос. Его ложь. Я хочу посмотреть ему в глаза в тот момент, когда он будет врать.
Я достала телефон и набрала его номер. Он ответил почти сразу, после второго гудка.
– Оля? Привет. Ты чего звонишь? Что-то случилось?
Голос был ровный. Заботливый. Как всегда. На заднем плане я отчетливо услышала детский смех и писк резиновой игрушки.
– Где ты? – мой голос прозвучал глухо, как из бочки.
Он замялся на секунду. Всего на одну ничтожную, но оглушительную секунду.
– Да у Коляна. Засиделись вчера, решил у него остаться. Машину вот его смотрю, что-то барахлит. Ты же знаешь, у него диван удобный.
Ложь. Густая, как патока. Она лилась из трубки, заполняя салон машины, мою голову, мои легкие. Я сделала глубокий вдох.
– Андрей, у Коляна жена Лена и однокомнатная квартира. У него нет дивана для гостей. И он вчера был на сутках.
На том конце провода повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно потрогать. Я слышала его тяжелое, сбитое дыхание. И детский голос, который что-то лепетал совсем рядом с трубкой.
– Оля, я…
– Я там, где ты, Андрей, – перебила я его. – Я на улице Заречной. Я вижу твою машину. И дом. И… синий велосипед.
Тишина стала абсолютной, вакуумной. А потом я услышала, как он сдавленно, грязно выругался.
– Оля, ты… Ты что такое говоришь? Какая Заречная? Ты где? Стой там, где стоишь, слышишь? Никуда не иди! Не выходи из машины! Я сейчас выйду.
Он отключился. Через минуту дверь дома открылась. На крыльцо выскочил Андрей. Он был без куртки, в одном свитере. Он быстро огляделся по сторонам, увидел мою машину за углом и пошел ко мне. Быстрым, решительным шагом.
Я смотрела, как он приближается. Мой муж. Отец чужого ребенка. Человек, которого я, как мне казалось, знала до последней родинки на спине. А оказалось, не знала совсем ничего.
Он подошел и дернул ручку двери. Заперто. Я не шелохнулась. Он постучал костяшками пальцев по стеклу, его лицо было бледным и напряженным.
– Оля, открой. Пожалуйста, открой.
Я нажала на кнопку центрального замка. Он сел на пассажирское сиденье. Принес с собой запах того дома – печеных яблок, ванили и чего-то еще, незнакомого, детского.
Он молчал, глядя прямо перед собой, на облезлый забор. Я тоже молчала. Все слова казались мелкими и фальшивыми перед лицом этого синего велосипеда.
– Это не то, что ты думаешь, – наконец выдавил он.
Я горько усмехнулась.
– А что я думаю, Андрей? Что у тебя другая семья? Сын? Что ты лгал мне каждый божий день на протяжении… скольких лет? Двух? Трех?
Он повернулся ко мне. В его глазах была такая мука, что мне на миг стало его жаль. Но это прошло так же быстро, как появилось.
– Его зовут Сёма. Ему четыре. И он… он мой племянник.
Я смотрела на него, не веря своим ушам. Племянник? Какая нелепая, неуклюжая, наспех придуманная выдумка.
– У тебя нет братьев. А твоя сестра Лена… – я запнулась.
Про Лену мы не говорили уже много лет. Младшая сестра Андрея, его вечная боль и стыд. Пропащая душа, которая с пятнадцати лет катилась по наклонной. Мы не видели ее уже лет пять, а может, и больше. Знали только, что она где-то мотается по стране, то ненадолго всплывая, то снова уходя на дно.
– Это сын Лены, – тихо сказал Андрей. – Она родила его четыре года назад. В каком-то захолустном городишке. И оставила в роддоме.
Он говорил, а я слушала, и уродливая мозаика начинала медленно складываться.
– Мама нашла ее через каких-то знакомых. Поехала туда. Уговорила не писать официальный отказ. Забрала Сёмку. Лена взяла у нее все деньги, что были, и исчезла через неделю. С тех пор мы ее не видели и не слышали.
Он замолчал, сглотнул вязкую слюну.
– Мама не могла оформить опеку, у нее и пенсия маленькая, и здоровье уже не то… Я помогаю. Мы вдвоем его растим. Мама живет с ним здесь, в этом доме. Это ее старая дача, мы ее немного подлатали, чтобы можно было жить зимой. А я приезжаю каждые выходные.
Он говорил, а я смотрела на его руки, лежащие на коленях. Сильные, знакомые руки, которые обнимали меня по ночам. И эти же руки качали другого ребенка, покупали ему игрушки, водили в поликлинику.
– Почему? – прошептала я. Это был единственный вопрос, который имел значение. – Почему ты мне ничего не сказал?
Он наконец поднял на меня глаза.
– Я хотел. Оля, честное слово, я хотел сто раз. В самом начале. Но… мама была категорически против. Она сказала, что это наша семейная грязь, наш крест. Что не нужно впутывать тебя в это. Она… она боится, что ты не поймешь. Что ты заставишь меня выбирать.
Я вспомнила его мать, Галину Викторовну. Женщину жесткую, властную, никогда по-настоящему не принявшую меня.
– Боится, что я не пойму? – я рассмеялась, но смех получился скрипучим, похожим на плач. – Ты врешь мне годами! Ты живешь двойной жизнью! У тебя есть сын, пусть и не родной, но сын! Который называет тебя папой! И ты говоришь, что боялся, что я не пойму? Андрей, ты меня за полную идиотку держишь?
Я сорвалась на крик. Вся боль, все унижение, все эти месяцы подозрений прорвались наружу.
– Я не считал тебя идиоткой! Я хотел тебя защитить! – он тоже повысил голос, в машине стало тесно от нашего гнева. – Защитить от всего этого! От Ленки, от ее проблем, от бесконечных звонков из полиции, от больниц! От маминых слез! Я хотел, чтобы у нас с тобой был нормальный дом, нормальная жизнь, понимаешь? Без этого… дерьма!
– Защитить? – повторила я, задыхаясь. – Ты не защитил меня, ты меня предал. Ты выстроил между нами глухую стену. Ты отгородил себе огромный кусок жизни, куда мне не было входа. И назвал это «защитой»?
– А что бы ты сделала, Оля, скажи? – с отчаянием спросил он. – Помнишь, года три назад я пытался рассказать тебе про Ленку, что ее опять где-то видели в плохой компании? А ты сказала: «Андрей, давай договоримся: проблемы твоей сестры – это не проблемы нашей семьи. Не тащи эту грязь в наш дом». Я тогда понял, что не смогу. Что ты просто не захочешь этого в своей жизни.
Я осеклась. Я смутно припоминала тот разговор. Это было давно, я была уставшая после работы, и мне действительно не хотелось вникать в очередную историю про его сестру. Я это сказала. И он замолчал. На годы.
В этот момент дверь дома снова открылась. На крыльцо вышла та самая пожилая женщина, мать Андрея, Галина Викторовна. Она увидела нашу машину и замерла. Потом медленно, как-то по-птичьи наклонив голову, пошла к нам.
Она подошла к двери со стороны Андрея, и он опустил стекло.
– Андрюша, что случилось? Кто это? – ее голос был сухим и колючим, как прошлогодняя полынь. Она смотрела на меня с плохо скрываемой враждебностью. Она все поняла.
– Мама, иди в дом. Это Оля. Мы сейчас приедем, – сказал Андрей, не глядя на нее.
– Оля? – она перевела взгляд на меня, и в ее глазах я увидела холодную, ледяную ярость. – Что она здесь делает? Ты же обещал, что разберешься!
– Мама, пожалуйста, иди в дом! – почти крикнул Андрей.
Галина Викторовна поджала губы, смерила меня презрительным взглядом с ног до головы и, развернувшись, пошла обратно. Но я успела услышать ее шипение, брошенное сыну: «Я же говорила, что она все разрушит».
Все разрушит. Это я. Я – стихийное бедствие. Ураган, который ворвался в их тихую, уютную, построенную на лжи жизнь.
– Поехали отсюда, – сказал Андрей глухо. – Поговорим дома.
– Нет, – отрезала я. – Мы никуда не поедем. Я хочу посмотреть на него. На Сёму. Я хочу увидеть мальчика, из-за которого мой муж врал мне столько времени.
Андрей побледнел.
– Оля, не надо. Не сейчас. Он… он же ребенок, он ничего не понимает.
– Это ты ничего не понимаешь! – сказала я, и в моем голосе зазвенел металл. – Я не сдвинусь с этого места, пока не увижу его. Или ты думаешь, я ему все расскажу? Успокойся. Я просто посмотрю.
Он долго смотрел на меня, потом тяжело вздохнул и кивнул.
Мы вышли из машины. Ноги были ватными. Воздух казался густым и тяжелым, я еле проталкивала его в легкие. Мы шли по грязной дорожке к дому, и я чувствовала на себе взгляд из окна. Взгляд Галины Викторовны.
Андрей открыл дверь. Изнутри пахнуло теплом, домом. В маленькой прихожей на вешалке висела та самая красная курточка. На полу, рядом с огромными мужскими ботинками, стояли крошечные сапожки. Мир, который существовал параллельно моему.
– Сёма! Иди сюда! – позвал Андрей.
Из комнаты выбежал тот самый мальчик в смешной полосатой футболке. Увидев меня, он замер и тут же спрятался за ногу Андрея, выглядывая с опаской.
Он смотрел на меня огромными, серьезными глазами. Глазами Андрея. Тот же разрез, тот же темно-карий цвет. Копия. Маленькая, испуганная копия моего мужа.
И в этот момент я поняла, что все еще хуже, чем я думала. Лена, сестра Андрея, была на него очень похожа. В детстве их часто принимали за двойняшек. И ее сын… он был маленьким Андреем.
Он сидел на полу и строил башню из разноцветных кубиков. В какой-то момент, пытаясь пристроить самый верхний, неустойчивый кубик, он сосредоточенно прикусил нижнюю губу. Точно так же, как это делал Андрей, когда чинил кран на кухне или пытался разобраться в налоговой декларации. Эта крошечная, нелепая гримаса ударила меня сильнее любого крика.
– Сёма, это тетя Оля, – сказал Андрей, положив руку на светлую макушку сына. – Поздоровайся.
Мальчик молча смотрел на меня, крепче вцепившись в штанину Андрея.
Из кухни вышла Галина Викторовна. Она встала в дверном проеме, скрестив руки на груди, как страж у ворот крепости.
– Ну что, посмотрела? – спросила она ледяным тоном. – Довольна? Убедилась?
– Мама! – оборвал ее Андрей.
Но я уже не слушала их. Я смотрела на мальчика. На его тонкие запястья. На ямочку на щеке, точь-в-точь как у Андрея, когда он улыбается. Я пыталась почувствовать хоть что-то. Гнев? Ревность? Жалость? Но внутри была только выжженная пустыня. Пустота.
– Я поеду, – сказала я тихо, обращаясь к Андрею, но не сводя глаз с Сёмы.
Я развернулась и пошла к выходу. Никто не пытался меня остановить. Уже на пороге я обернулась. Андрей стоял на том же месте, обнимая племянника. А его мать смотрела мне в спину с нескрываемым, холодным торжеством. Она победила.
Домой я ехала, как в тумане. Я не плакала. Слезы кончились там, на Заречной улице, рядом с синим велосипедом.
Когда я вошла в нашу квартиру, она показалась мне чужой. Стерильной. Оглушительно тихой. Здесь не было детского смеха, не пахло пирогами, не валялись на полу игрушки. Здесь жили два взрослых человека, один из которых был искусным лжецом, а вторая – слепой дурой.
Я прошла в спальню и открыла шкаф. Его вещи висели рядом с моими. Рубашки, пиджаки, футболки. Я провела рукой по ткани. Сколько раз он надевал эту синюю рубашку в клетку, уезжая на свою «рыбалку»?
Он приехал через час. Вошел тихо, виновато, как нашкодивший кот. Я сидела на кухне, на том же стуле, что и утром. Круг замкнулся.
Он сел напротив. Долго молчал, подбирая слова, которые уже ничего не могли изменить.
– Оля, прости меня, – сказал он наконец. – Я знаю, что поступил как трус и подонок. Но я правда не знал, как тебе сказать. Я запутался.
– Ты не запутался, Андрей. Ты сделал выбор. Ты выбрал свою настоящую семью – маму и Сёму. А я… я была удобным прикрытием. Фасадом. Жена, с которой все хорошо, все гладко. Чтобы никто не задавал лишних вопросов.
– Это неправда! – он ударил кулаком по столу, и чашка в блюдце звякнула. – Я люблю тебя! Ничего не изменилось!
– Все изменилось, Андрей. Ты лгал мне. Ты смотрел мне в глаза и лгал. Ты спал со мной, а думал о том, как завтра поедешь к сыну. Ты отнял у меня право выбора. Право знать. Право решать, готова ли я к этому. Ты решил все за меня.
Наша прозрачность, которой я так гордилась, оказалась просто тонким слоем льда над мутной, глубокой водой. И теперь лед треснул.
Я встала. Подошла к окну. Там, внизу, шла обычная жизнь. Ездили машины, спешили по своим делам люди. У них у всех были свои тайны, большие и маленькие. Но наша тайна съела нас изнутри.
– Я поживу у подруги, – сказала я, не оборачиваясь.
– Оля, не надо! Давай поговорим! Мы все решим! Я все исправлю!
– Что ты исправишь? – я повернулась к нему. – Ты вернешь мне эти два года? Ты сотрешь из моей памяти этот синий велосипед и то, как твой сын кусает губу? Ты заставишь меня снова тебе верить?
Он молчал. Он понимал, что я права. Ничего уже нельзя было исправить.
Я пошла в спальню и достала с антресолей дорожную сумку. Стала бросать в нее первые попавшиеся вещи. Зубная щетка, пара свитеров, джинсы. Руки двигались сами, механически.
Андрей стоял в дверях и смотрел, как я методично разрушаю наш мир.
– Что мне было делать? – спросил он с отчаянием. – Бросить его? Сдать в детский дом? Мать бы этого не пережила!
– Нет, – сказала я, не прекращая собирать вещи. – Тебе нужно было прийти домой в тот самый день, четыре года назад. Сесть напротив меня вот на этой кухне и сказать: «Оля, у нас беда. Моя сестра родила ребенка и бросила его. Нам нужно решить, что делать. Вместе». Вот что тебе нужно было сделать.
Я застегнула молнию на сумке. Она была почти пустой.
– Я всегда думала, что семья – это когда вместе. И в радости, и в беде. А ты решил, что твоя беда – не мое дело. Значит, мы не семья, Андрей.
Я взяла сумку и пошла к выходу. В прихожей, у двери с нашими дурацкими одуванчиками, он схватил меня за руку.
– Не уходи. Прошу тебя.
Я посмотрела на его руку, сжимавшую мое предплечье, потом ему в глаза.
– Отпусти. Мне нужно дышать.
Он медленно разжал пальцы.
Я вышла на лестничную клетку. Щелкнул замок. Я осталась одна в гулкой тишине подъезда.
Я не поехала к подруге. Я просто села в машину и поехала куда глаза глядят. Снова поехала из города, мимо тех же промзон и складов. Ноги сами нажали на педали, руки сами повернули руль. И через сорок минут я снова стояла на углу улицы Заречной.
Уже стемнело. В окнах дома горел теплый, желтый свет. Я видела силуэты. Вот Галина Викторовна хлопочет у плиты. Вот мелькнула маленькая фигурка Сёмы. А вот – высокий силуэт Андрея. Он подошел к окну и задернул штору.
Он был там. В своем настоящем доме. В своей настоящей жизни.
А я была здесь, в холодной машине, в темноте.
Я развернула машину. В свете фар на мгновение мелькнул он. Маленький синий часовой у ворот. Велосипед, который сторожил чужое счастье и мою разрушенную жизнь.
Я нажала на газ. В зеркале заднего вида огоньки чужого дома становились все меньше, пока не превратились в крошечную точку и не погасли совсем.
Я остановилась на обочине и опустила стекло, впуская в салон морозный ночной воздух. Но он не мог вытравить запах, который принес с собой Андрей. Запах печеных яблок, въевшийся в обивку пассажирского сиденья, в мой шарф, в мои волосы.
Я пахла его тайной. Его чужой, настоящей жизнью.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, иногда самая страшная ложь – это та, что рождается из благих намерений. Когда тебя пытаются «защитить», а на самом деле просто вычеркивают из огромной, важной части своей жизни, строя стену из молчания. Эта история для меня о том, что нет ничего разрушительнее такой вот «заботы», которая съедает доверие изнутри, оставляя после себя только пустоту и запах чужого дома.
Такие вот непростые эмоции. Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает рассказам находить своих читателей ❤️
И чтобы не пропустить другие, не менее захватывающие истории о человеческих судьбах, присоединяйтесь к нашему уютному каналу 📢 – здесь всегда есть над чем подумать.
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, и у вас всегда будет что почитать.
А если вам, как и мне, интересны сложные отношения и тайны, которые хранят самые близкие люди, заглядывайте в рубрику "Секреты супругов", там много похожего.