Все началось с бумажника. Его старый, затертый до замшевой нежности портмоне, подарок моего отца на их первую совместную рыбалку, окончательно разваливался на части. Молния разошлась, словно швы на старом диване, обнажив жалкое, истерзанное нутро.
Серёжа, мой муж, ходил с ним уже несколько дней, кое-как перехватив толстой канцелярской резинкой, пока мое терпение не лопнуло. Я не выдержала в тот же вечер, когда увидела, как он у кассы супермаркета неловко выковыривает из этого непотребства банковскую карту.
– Господи, Серёж, ты как погорелец! Поехали, купим тебе нормальный бумажник. Прямо сейчас.
И мы поехали. В огромном, гулком торговом центре, пахнущем корицей из булочной и синтетическими отдушками из магазина косметики, мы выбрали ему новый. Черный, из гладкой, прохладной кожи, пахнущий солидностью и деньгами, которых у нас, в общем-то, никогда не водилось в избытке.
Но Серёжа так радовался, вертел его в руках, как мальчишка – новую игрушку, что я только махнула рукой на ценник. Он выглядел почти счастливым, и в тот момент мне показалось, что эта простая покупка сможет что-то исправить в нашей уставшей рутине.
Вечером, когда он уснул, вымотанный то ли хождением по магазинам, то ли самой жизнью, я решила сделать сюрприз. Тихонько взяла его старый, усопший кошелек, чтобы переложить все содержимое в новый, блестящий. Это был наш маленький ритуал, моя тихая забота.
Я выкладывала на кухонный стол привычные артефакты нашей жизни. Пластиковые карты, несколько визиток, пара мятых пятисотенных купюр, фотография нашего кота Маркиза в смешном колпаке. Все это было знакомым, родным барахлом, составлявшим финансовую карту нашей семьи.
И вот тогда я его и нашла. В потайном кармашке, за потрескавшейся подкладкой, куда обычно прячут что-то совсем уж интимное или просто давно забытое. Маленький, плоский ключ-таблетка от домофона и обычный, английского типа, на одном кольце.
Они были совершенно чужими. Я перебрала в уме все возможные варианты, но ни один не подходил. Это был не ключ от нашей двери – у нас стоял хитрый замок с вертикальными ключами, похожими на гусениц.
Не от дачи – те висели тяжелой гроздью на специальном крючке в прихожей. Не от его офиса – там давно была система электронных пропусков. Не от родительских квартир, ни моих, ни его. Я знала все его ключи, как знала все родинки на его спине. А этот был пришелец.
Утром я положила этот ключ на стол рядом с его чашкой кофе. Молча. Серёжа вышел из душа, растрепанный, домашний, пахнущий моим гелем для душа с вербеной. Он увидел ключ и замер.
Он не спросил, не удивился. Просто замер, и лицо его на секунду стало чужим, как у человека в толпе, которого ты случайно принял за знакомого. Эта короткая заминка сказала мне больше, чем могли бы сказать любые слова.
– Это что? – мой голос прозвучал глухо, будто я говорила из глубокой бочки.
Он долго молчал, глядя на этот проклятый кусок металла. Воздух на нашей маленькой кухне, обычно наполненный ароматом кофе и утренней суетой, сгустился, стал тяжелым, как мокрое одеяло. Мне показалось, что я слышу, как тикают часы в гостиной, отсчитывая последние секунды нашего прошлого.
– Оля… – начал он, и я поняла, что сейчас все. Вот прямо сейчас пол уйдет из-под ног, и наша жизнь, которую я десять лет считала прочной, как бетон, утечет песком сквозь пальцы.
Он откашлялся, пытаясь обрести самообладание, и на его лице промелькнула тень той самой изворотливости, которую я никогда раньше не замечала.
– Это… ключ от гаража Кольки. Он попросил подержать у себя, у него замок барахлит, вот я и взял на всякий случай.
Ложь была такой очевидной, такой неуклюжей, что мне стало почти смешно. Колька, его лучший друг, продал свой гараж еще прошлой весной, и мы даже отмечали это событие в баре.
Я молча подошла к его старому бумажнику, который так и лежал на столе. Вытряхнула из него оставшуюся мелочь и бумажный мусор. Среди чеков из продуктового магазина и записок самой себе нашелся маленький, сложенный вчетверо листок. Квитанция об оплате интернет-услуг.
Я развернула ее. Адрес был мне незнаком – улица Космонавтов, дом семнадцать, корпус три, квартира двести семнадцать. Фамилия плательщика была его.
Я положила квитанцию на стол рядом с ключом. Серёжа посмотрел на бумажку, и его лицо приобрело сероватый оттенок. Спектакль был окончен.
Он не врал. Больше не изворачивался. Возможно, от усталости, а может, эта квитанция стала последним гвоздем в крышку гроба его лжи. Он просто тяжело опустился на табуретку, уронил голову на руки и начал говорить.
Говорил монотонно, без эмоций, как будто читал вслух чужую, очень скучную биографию. О том, что у него есть другая квартира. И другая женщина. Уже три года. И что это не просто интрижка, не бегство от быта. Это… другая жизнь.
Я слушала, и в голове была оглушительная тишина. Ни мыслей, ни гнева, ни слёз. Я смотрела, как его губы шевелятся, но не слышала слов. Я просто считала трещинки на потолке. Одна, две, три. Кажется, пора делать ремонт.
Когда он замолчал, я взяла ключ и квитанцию со стола. Я уже знала адрес, но мне нужно было, чтобы он сам его подтвердил, чтобы не осталось ни малейшего шанса на ошибку.
– Адрес, – сказала я. Голос был не мой, скрипучий, чужой.
Он поднял на меня глаза. В них не было раскаяния. Только бездонная, вселенская усталость. Он взял салфетку и ручку, которой записывал список покупок, и медленно, разборчиво написал то же самое название улицы и номер дома. Протянул мне.
Я взяла ключ со стола. Он был холодный, тяжелый. Прежде чем уйти, я зашла в спальню, открыла наш общий фотоальбом и достала из него нашу лучшую свадебную фотографию. Ту, что стояла у нас на комоде в серебряной рамке. Сунула ее в сумку.
Я надела куртку, сунула ноги в кроссовки, не завязывая шнурков.
– Оля, постой! – крикнул он мне в спину. – Не надо! Пожалуйста!
Но я уже не слышала. Я вышла на улицу и поймала такси. Всю дорогу до незнакомого района я смотрела в окно на проплывающие мимо дома, и память услужливо подбросила воспоминание.
Года два назад Серёжа вот так же пропал на целые выходные. Сказал, что на работе какой-то страшный аврал, проверка, нужно срочно сводить отчеты. Он не отвечал на звонки, а в воскресенье вечером приехал, смертельно уставший, с виноватой улыбкой и огромным букетом моих любимых пионов. Тогда я растрогалась его заботе.
Теперь я понимала, что он не сводил отчеты. Он просто возвращался ко мне из своей другой жизни, отмывался от нее, как от грязи, и покупал мою любовь букетом цветов. Эта мысль обжигала холодом.
Новый район на окраине города. Одинаковые многоэтажки, похожие на гигантские соты, выстроенные сумасшедшими пчелами. Безликие детские площадки, чахлые деревца, привязанные к колышкам. Мир, построенный по линейке, без души и истории. Дом номер семнадцать, корпус три.
Таблетка пискнула и впустила меня в подъезд, пахнущий свежей краской и пустотой. Лифт, бесшумный и быстрый, вознес меня на четырнадцатый этаж. Квартира 217. Я постояла с минуту перед обитой дешевым дерматином дверью, пытаясь унять дрожь в руках. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Ключ вошел в замок легко, как в масло. Повернулся. Щелчок прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел. Я толкнула дверь.
Квартира была… копией. Жалкой, уцененной пародией на нашу. Такие же бежевые обои, которые мы с Серёжей так долго и мучительно выбирали для нашей гостиной. Похожий диван, только обивка была дешевле на ощупь. На полу лежал ламинат того же оттенка, что и наш паркет, который я циклевала своими руками прошлым летом.
Это было хуже, чем если бы я застала его в постели с другой. Это было не предательство тела. Это было предательство всей нашей жизни, каждой мелочи, каждого общего воспоминания. Он не просто изменял мне. Он меня стирал. Он взял нашу жизнь, отсканировал ее и распечатал на дешевом принтере.
Я прошла в кухню, и ноги мои стали ватными. На белом, безликом холодильнике висела фотография. Магнит в виде Эйфелевой башни держал глянцевый прямоугольник. Наша свадебная фотография.
Та самая, где мы стоим у алтаря, счастливые до идиотизма. Он – в своем элегантном костюме. И невеста. В белом платье, с фатой. Только это была не я.
На моем месте была другая женщина. Незнакомая. Симпатичная, с простой, открытой улыбкой и русой косой. Мое лицо было вырезано – или, скорее, заменено с помощью фоторедактора, довольно топорно, если приглядеться. Он стоял, обнимая за талию ее, эту чужую женщину, на фоне нашего венца, в нашей церкви, в день нашей свадьбы.
Я протянула руку и сорвала фотографию с холодильника. Перевернула. На обратной стороне корявым почерком было выведено: «Сережа и Лена. Самый счастливый день».
В этот момент я услышала, как в замке поворачивается ключ.
Дверь открылась, и на пороге застыла она. Та, что с фотографии. Лена. В руках у нее была сетка с продуктами, из которой выглядывал пучок укропа. Она была беременна. Очень. Огромный, круглый живот выпирал из-под легкого сарафана.
Она посмотрела на меня, потом на фотографию в моей руке, потом снова на меня. Ее простые, добрые глаза медленно наполнялись сначала недоумением, а потом и откровенным страхом.
– Вы… кто? – прошептала она. – Что вы здесь делаете? Это какая-то ошибка?
Я смотрела на нее, на ее живот, на эту украденную фотографию и понимала, что проваливаюсь в какую-то сюрреалистическую, липкую бездну. В этом кошмаре было двое пострадавших. И я не знала, кому из нас хуже.
– Я его жена, – сказала я, и слова царапали горло. – Настоящая.
Ее лицо исказилось. Недоверие, злость, паника – все смешалось в одном взгляде.
– Убирайтесь! – вдруг закричала она, выставив перед собой руку, как будто защищаясь. – Убирайтесь из моего дома! Вы аферистка! Я сейчас вызову полицию!
Она полезла в свою сумку, дрожащими пальцами пытаясь нащупать телефон. Я молча достала из своей сумки настоящую свадебную фотографию, ту самую, оригинал, и положила ее на кухонный стол.
Лена замерла. Она медленно опустила взгляд на снимок. На нем был тот же Серёжа, тот же костюм, та же церковь. И я. Ее взгляд метался от фотографии в моей руке к фотографии на столе, и в ее глазах отражалось понимание чудовищной, невозможной правды.
Сетка с продуктами с глухим стуком упала на пол. Апельсины оглушительно ярко, неправдоподобно весело раскатились по серому ламинату.
Она не закричала, не заплакала. Просто медленно сползла по стене, обхватив руками свой живот, и смотрела на меня одним сплошным, всепоглощающим ужасом. Мы сидели в этой чужой-своей квартире, две женщины, обманутые одним и тем же человеком, и молчали.
Молчание было густым, тяжелым, пропитанным запахом рассыпанного укропа и тотальной катастрофы.
Я рассказала ей все. Про десять лет брака. Про нашу квартиру, настоящую. Про то, как нашла ключ и квитанцию. Она слушала, не перебивая, только губы ее становились все белее и белее. А потом заговорила она.
Ее звали Елена. Она из маленького городка под Рязанью. Познакомилась с Серёжей три года назад, когда он приезжал к ним в командировку. Он был такой внимательный, заботливый, не похожий на местных парней.
Он ей сразу рассказал, что вдовец, что жена Ольга погибла в автокатастрофе пять лет назад. Горевал так искренне, показывал фотографии… наши фотографии. Только на них я была уже мертва. Рассказывал про меня, какая я была замечательная, как он меня любил.
Он приезжал к ней каждые выходные. Потом сказал, что хочет перевезти ее в Москву, потому что не может жить без нее. Снял эту квартиру. Сделал предложение. Они не расписывались официально – он говорил, что не хочет «бумажной волокиты» после всего, что пережил, что главное – их чувства.
А потом она забеременела. Он был так счастлив. Говорил, что это дар небес, что ребенок вернет ему вкус к жизни после страшной трагедии.
Свадебная фотография была его идеей. Он сказал, что у него есть их общее фото со свадьбы, но оно немного повредилось. Он его «отреставрировал» у знакомого дизайнера. Он принес ей этот снимок, и она повесила его на холодильник, как символ их семьи. Семьи, построенной на фундаменте из лжи, на костях моей, еще живой, личности.
– Он мне ваши вещи привозил, – прошептала Лена, глядя в пустоту. – Говорил, что это вещи… её… Оли. Что ему тяжело их видеть, но и выбросить рука не поднимается. Вот, смотри.
Она с трудом поднялась, подошла к шкафу и открыла дверцу. На полке лежала моя старая шелковая шаль, которую я купила в Индии во время нашего медового месяца. Рядом – мои серебряные серьги с бирюзой, подарок бабушки на восемнадцатилетие. Несколько моих книг с закладками на тех страницах, где я остановилась.
Он не просто врал. Он обставлял свою ложь реквизитом из моей жизни. Он был режиссером этого чудовищного спектакля, а мы обе – ничего не подозревающими актрисами.
Я вернулась домой уже под вечер. Квартира встретила меня тишиной. Серёжа сидел на кухне, на том же месте, где я его оставила утром. Он даже не переоделся. Перед ним стояла нетронутая чашка с остывшим кофе.
Он поднял на меня глаза, и я впервые увидела в них страх. Не за меня, не за ту, другую женщину. За себя. За то, что его идеально выстроенный мир, его двойная бухгалтерия жизни, рухнула.
– Ты была там, – это был не вопрос, а констатация факта.
– Я познакомилась с Леной, – сказала я ровно. – Она ждет от тебя ребенка. И она думает, что я уже пять лет как лежу в могиле.
Он вздрогнул. Закрыл лицо руками. Его плечи затряслись, но это были не рыдания раскаяния, а жалкие, испуганные всхлипы. Я не чувствовала ничего. Ни жалости, ни сочувствия.
– Зачем? – спросила я. Это был единственный вопрос, который имел значение. Не «как ты мог?», не «за что?». А просто – «зачем?».
И он снова начал говорить. Теперь уже сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. Его монолог был не стройным рассказом, а жалким набором самооправданий.
– Оля, ты не понимаешь... Лена... она должна была быть... еще тогда... Родители тогда... они просто сломали меня. Я думал, я все верну, понимаешь? Что это будет... правильно. Для всех. Я просто хотел, чтобы всем было хорошо... Я запутался... я не хотел никого обидеть...
Он рассказывал про Лену, с которой они встречались еще в институте. Первая любовь. Он собирался на ней жениться. Но его родители, московские интеллигенты, были категорически против «провинциальной простушки». Они поставили ультиматум. И он сломался. Струсил. Бросил ее.
Потом встретил меня. Удобную, из «хорошей семьи». И убедил себя, что любит. А через семь лет случайно нашел ее в соцсетях. И в нем что-то щелкнуло. Он не хотел уходить от меня. Наша жизнь была налаженной. Но и без нее он уже не мог. И он придумал этот чудовищный план.
– Правильно? – я впервые за весь день повысила голос. – Правильно – это врать обеим? Использовать мои вещи, мои фотографии, мою жизнь, чтобы обставить свой кукольный домик? Ты не жизнь исправлял, Серёжа. Ты играл в бога. В жалкого, трусливого бога, который боится сделать выбор.
Я подошла к шкафу в прихожей, достала его дорожную сумку и бросила ему под ноги.
– Собирай вещи. И уходи.
– Оля, куда я пойду? – он посмотрел на меня с детской растерянностью, как будто искренне не понимал.
– К ней. К Лене. Она ждет ребенка. Твоего ребенка. У тебя теперь есть настоящая жизнь, та, которую ты так хотел. Иди и живи ее. Только без меня. Без моих фотографий, без моих шалей, без моего прошлого.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах гаснет последняя надежда. Он понял, что проиграл по всем фронтам. Что, пытаясь усидеть на двух стульях, он провалился в бездну между ними.
Он ушел через час, молча собрав самое необходимое. Когда за ним закрылась дверь, я подошла к окну. Он постоял немного во дворе, глядя на наши окна, потом поднял воротник и побрел в сторону метро. Человек, которому больше некуда было возвращаться.
Первые дни были похожи на густой, вязкий туман. Я ходила по квартире, как привидение, натыкаясь на предметы, которые еще вчера были общими, а сегодня стали просто его вещами, которые он забыл. Его зубная щетка в стакане. Его чашка с дурацким принтом. Его тапочки у кровати.
Я начала собирать все это в большие мусорные мешки. Каждая вещь была как осколок, впивающийся в кожу. В шкафу я наткнулась на его старый шерстяной свитер, тот, в котором он так любил сидеть вечерами. Он все еще пах им – смесью его парфюма и чего-то неуловимо родного.
Я собиралась швырнуть свитер в мешок, но вместо этого села на пол, прижала его к лицу и завыла. Глухо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Это был момент слабости, прощания не с ним, а с тем человеком, которым я его считала. После этого я встала, вытерла слезы и с ожесточением запихнула свитер в мешок.
Я выносила эти мешки на помойку, и с каждым мешком мне становилось немного легче дышать. Я отмывала квартиру, оттирала его запахи, его присутствие. Я хотела стерильности.
Через неделю позвонила его мать, Алевтина Игоревна. Женщина-генерал, которая всегда смотрела на меня с легким презрением.
– Ольга, я не буду спрашивать, что у вас произошло, – начала она своим ледяным, хорошо поставленным голосом. – Серёжа все рассказал. Я всегда знала, что тебе не хватает житейской мудрости. Сережа – мужчина видный, увлекающийся. Неужели ты думала, что сможешь держать его на коротком поводке вечно? Глупо из-за какой-то девки из провинции рушить семью.
– Алевтина Игоревна, – ответила я, удивляясь собственному спокойствию. – Дело не в любовнице. Дело в том, что по версии вашего сына, я уже пять лет как покойница. Обсуждать тут нечего. Не звоните мне больше.
Я повесила трубку и заблокировала ее номер. Его номер я заблокировала еще раньше. Всех наших общих друзей тоже. Мне не нужна была ничья жалость, ничьи советы.
Еще через пару недель на мой телефон пришло сообщение с незнакомого номера. «Это Лена. Он у меня. Сказал, что будет с нами. Простите меня. Если сможете».
Я долго смотрела на эти слова. «Простите меня». За что ей было извиняться? За то, что она, как и я, поверила человеку, который оказался искусным фальсификатором реальности? Я написала ответ: «Вам не за что извиняться. Берегите себя и ребенка». И тоже заблокировала этот номер. Их история меня больше не касалась.
Я начала разбирать старые коробки на антресолях, то, до чего никогда не доходили руки. Наткнулась на путеводитель по Италии с множеством закладок. Тоскана. Мы с Серёжей десять лет мечтали поехать туда, откладывали деньги, строили маршруты. Он обещал, что мы поедем на нашу десятую годовщину.
Я открыла книгу. Из нее выпал засушенный цветок лаванды, который он принес мне однажды просто так. Теперь эта мечта была мертва, и это было больнее, чем просто отмененное путешествие. Это был целый пласт нашей общей жизни, который оказался фальшивкой.
Я продолжила разбирать коробки. Фотоальбомы. Бабушкины письма. Мои детские рисунки. Я вытащила огромный, пыльный альбом в бархатной обложке. На первой странице была фотография моих родителей, совсем молодых, на демонстрации. Они смеялись, и отец держал меня, годовалую, на плечах.
Дальше – я в первом классе, с огромными бантами. Я в пионерском лагере. Я на выпускном, в нелепом платье, сшитом мамой. Вся моя жизнь, до него. Настоящая, не скопированная, не украденная.
Я сидела на полу, в пыли и запахе старой бумаги, и листала эти фотографии. И впервые за много недель я заплакала. Не от боли или обиды. А от какого-то пронзительного, острого чувства возвращения к себе.
Я наткнулась на свадебные фотографии. Наши. С Серёжей. Вот он, смотрит на меня влюбленными глазами. Или мне так казалось? Я взяла ножницы и аккуратно вырезала его со всех снимков. Остались только пустые, белые силуэты рядом со мной. Так было честнее.
Я достала с полки ту самую фотографию с чужого холодильника, которую зачем-то прихватила с собой. Пригляделась. На ней, на этом убогом фотомонтаже, он выглядел счастливее, чем на всех наших настоящих снимках. Может, он и правда пытался исправить ошибку. Просто выбрал для этого самый чудовищный, самый разрушительный способ.
Я заварила себе чай в его любимой чашке. Последней вещи, которую я еще не выкинула. Отпила глоток. Чай был горький. Я подошла к мусорному ведру и с размаху бросила чашку туда. Она разбилась с коротким, сухим треском.
На улице заканчивался дождь, барабанивший по стеклу весь вечер. Я смотрела на мокрый асфальт, на котором растеклось радужное бензиновое пятно. Где-то там, в этом огромном городе, в безликой новостройке, начиналась новая жизнь. С ребенком, с украденными воспоминаниями.
А здесь, в моей старой квартире, пахнущей пылью и дождем, моя жизнь просто продолжалась. И вдруг я поняла, что впервые за десять лет мне не нужно думать, что приготовить на ужин. Эта простая, бытовая мысль оглушила меня своей внезапной свободой и пустотой одновременно.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, когда я писала эту историю, меня пугала даже не сама измена, а мысль, что твою жизнь, твои воспоминания и даже твою личность можно вот так запросто украсть, скопировать и использовать как черновик. Это рассказ о предательстве, которое пытается стереть тебя из твоей же собственной реальности, и это, пожалуй, страшнее всего.
Если эта история затронула вас, поддержите её лайком 👍 – это очень важно для меня и помогает рассказам находить своего читателя ❤️
Кстати, о читателях – я всегда очень рада видеть новые лица на своём канале и чувствовать, что мы с вами на одной волне. Поэтому обязательно присоединяйтесь к нашему уютному миру историй 📢.
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, чтобы у вас всегда было что почитать в свободную минутку.
А пока от всего сердца советую заглянуть в другие рассказы из рубрики "Секреты супругов", там тоже много непростых и жизненных ситуаций.