Утро было холодное и промозглое, с серым, низким небом, будто сама природа оплакивала предстоящие проводы. Воздух был влажным и тяжелым, наполненным запахом мокрой земли и прелых листьев. Рита, бледная, с темными кругами под глазами, молча допивала свой последний чай на этой кухне, за этим знакомым, потертым столом. Ее дорожные сумки, чемодан и потрепанный чехол с ноутбуком уже жались у двери в сенях, как нетерпеливые попутчики, готовые увести ее прочь.
Даша была спокойна. Слишком, неестественно спокойна. Ее движения, когда она собирала Анюту, были доведены до автоматизма, словно она репетировала эти прощальные минуты в уме всю бессонную ночь. Она покормила дочь, чувствуя теплое, сонное тельце у своей груди, аккуратно перепеленала, уложила в коляску, чтобы проводить Риту до самой машины. Никаких лишних слов, никаких затянувшихся до последней секунды объятий, никаких пронзительных взглядов.
Только дела.
— Ну, все, вроде бы, — Рита поставила пустую, еще теплую чашку в жестяную раковину с излишне громким, звенящим стуком, нарушившим тишину. — Поехали, что ли.
Они вышли во двор, и холодный воздух обжег легкие. Утренний туман, белый и густой, стелился по земле, скрывая колеи на проселочной дороге и очертания дальних домов. Автомобиль Риты стоял у самой калитки, покрытый мелкими, как бисер, каплями росы. Даша медленно катила коляску по мокрой от росы траве, глядя прямо перед собой. Она чувствовала, как Ритин взгляд, тяжелый и полный тоски, прилип к ее профилю, но не оборачивалась, не давала себе этой слабости. Ей нужно было сохранить это хрупкое, стеклянное самообладание. Хотя бы до самого конца.
Хотя бы пока та не уедет.
Рита, вздохнув, закинула свои вещи в багажник, с силой хлопнула крышкой. Глухой удар прокатился по спящему посёлку. Между ними повисла неловкая пауза, заполненная невысказанными словами и объятьями.
— Ну... я... — начала Рита, и голос ее снова предательски дрогнул, сорвавшись на шепот.
— Позвони, когда доедешь, — почти по-деловому сказала Даша, наконец поднимая на нее глаза. В ее взгляде, темном и глубоком, не было ни упрека, ни обиды, только почти безразличная ясность человека, принявшего неизбежное. — Чтобы я знала. Что все в порядке.
Рита лишь молча кивнула, сглотнув подступивший к горлу горячий, соленый ком. Она отчаянно хотела сказать еще что-то — теплое, пронзительное, настоящее, что могло бы разрушить эту ледяную стену, растопить этот холод, но слова застряли где-то глубоко в груди, не в силах пробиться наружу. Она резко, порывисто обняла Дашу, вжалась в ее неподвижное плечо на одну короткую секунду, почувствовав знакомый запах дров и трав, а потом так же резко отпустила, отпрянув, словно обжигаясь о ее спокойствие.
— Береги себя. И Анюту. Расти ее крепкой.
— И ты. Не гони слишком. И пиши иногда.
Рита не могла больше говорить, не могла выносить эту мучительную сцену прощания. Резким движением отвернулась, словно пытаясь убежать от собственных чувств, и почти бегом направилась к машине.
Хлопнула дверца — резко, почти зло. Металлический звук эхом отразился от пустых улиц. Её пальцы дрожали, когда она вставляла ключ в замок. Поворот ключа, и мотор ожил пронзительным рычанием. Этот звук, грубый и чужеродный, разорвал хрупкую утреннюю тишину, словно ножом.
Даша застыла, не в силах пошевелиться. Её пальцы до боли вцепились в ручку детской коляски. Она смотрела, как машина медленно, словно нехотя, трогается с места. Колеса поднимали лёгкую влажную пыль, которая кружилась в воздухе, смешиваясь с остатками тумана.
Машина двигалась всё дальше, дальше… Пока наконец не исчезла за поворотом, за покосившимся забором. Исчезла навсегда.
Тишина, наступившая после отъезда, была оглушительной. Она давила на уши.
Гораздо более безжалостной, чем та, что воцарилась после смерти бабушки. Тогда тишина была наполнена светлой памятью, горем и принятием. Сейчас же она была просто пустой — беззвучной, холодной, безвозвратной.
Даша сделала глубокий вдох, который прозвучал с лёгким присвистом. Медленно развернула коляску, чувствуя, как каждая мышца в теле сопротивляется этому движению. Её шаги были тяжёлыми, словно ноги налились свинцом, но она не позволяла себе показать слабость.
Мокрая трава оставляла тёмные следы на её пути. Каждый шаг давался с трудом, но она шла — шаг за шагом, метр за метром — обратно к дому. Сердце ныло тупой, знакомой болью, но не разрывалось на части. Она была готова к этому.
В сенях её встретил привычный полумрак. Знакомые запахи — травы, дерева, дома — обступили со всех сторон. Даша закрыла за собой дверь. Щелчок щеколды прозвучал коротко и окончательно, словно поставив точку в этой главе её жизни.
Она переложила дочь в колыбель, и долго смотрела на розовощекую Анюту, на ее приоткрытый ротик и длинные ресницы. Потом ее взгляд невольно упал на незаправленную, помятую Ритину раскладушку в углу, на пустую, одинокую чашку, оставленную в раковине. Привычный, налаженный порядок в ее мире был снова нарушен. Чужое, но такое родное присутствие, ставшее за эти недели неотъемлемой частью быта, испарилось, растворилось в воздухе, оставив после себя зияющую пустоту.
Она медленно, словно во сне, подошла к раковине, взяла в руки чашку Риты, еще хранившую отпечаток ее губ, тщательно вымыла ее под холодной водой и беззвучно убрала в темный шкаф. Потом, с неожиданной силой, разобрала легкую раскладушку, свернула в аккуратный рулон одеяло, которое пахло духами подруги. Дом снова стала только ее. Строгим, аскетичным и одиноким.
Она была одна.
Снова.
Даша подошла к сундуку, который стоял на своем месте, как древний страж, и положила ладонь на его шершавую, прохладную крышку, будто черпая из него скрытые силы.Потом расправила плечи, глубоко, полной грудью вдохнула воздух, пахнущий теперь лишь одиночеством и травами, и вновь пошла на кухню — готовить завтрак для себя и дочери. Жизнь продолжалась. Ей нужно было кормить дочь. Ей нужно было работать, принимать больных, сушить травы. Ей нужно было просто жить, день за днем.
Но в тот день, вопреки привычке, она не зажигала свет до самого позднего вечера. Она сидела в наступающих сумерках, в полной, непроглядной темноте, прижимая к себе теплую, сонную Анюту, и слушала, как наступает ночь — тихая, бесконечно длинная и одинокая. И впервые за долгое, очень долгое время ее щеки снова были влажными от слез. Тихих, никем не видимых, одиноких и таких горьких, как крепкий отвар полыни.