Глава 8. Король Одессы
Бархатный стук двери отсёк её от мира.
Цирля Аверман осталась одна в оглушающей тишине ложи. Музыка, снова хлынувшая из оркестровой ямы, доносилась будто издалека, чужая, бессмысленная. А в голове, огнём выжигая все мысли, бились его слова:
«Я не предлагаю вам клетку. Я предлагаю вам трон».
Эти слова не просто повисли в воздухе. Они, казалось, впитались в алый бархат стен, в позолоту лепнины, в саму её кожу, став частью её собственного пульса.
Она пришла сюда, готовая к битве. Готовая играть Кармен — дикую, свободную, дерзкую цыганку, которая бросит вызов грубому солдафону и погибнет, но не покорится.
А Моисей Винницкий… Мишка Япончик… посмотрел на её дешёвый спектакль, усмехнулся и предложил ей править вместе с ним.
Не сломать. Не подчинить. КОРОНОВАТЬ.
Это было чудовищно. И это было страшнее любой, самой прямой угрозы, потому что это было… соблазнительно. Нет, не сам человек. Его она по-прежнему презирала. Паук, расставивший сети по всей Одессе. Но соблазнительной была сама идея.
Идея вечной безопасности. Идея нерушимой силы.
Идея того, что её отец больше никогда не будет бледнеть от стука в дверь. Что никакой домком Шварц, никакой хмельной матрос, никакой комиссар в пыльной шинели больше не посмеет даже косо посмотреть в сторону их семьи.
Он предлагал ей не любовь. Он предлагал ей мир. Его мир, выстроенный на страхе и уважении, которые он вырвал у Одессы голыми руками.
Воздуха вдруг стало не хватать. Цирлю затошнило от этого сладкого яда. Она рванула тяжёлую дверь ложи и вылетела в гулкий, залитый светом коридор.
Её отец, Зельман Аверман, ждал у колонны. Он не просто стоял — он был похож на восковую фигуру, с которой капля за каплей стекает жизнь. Рядом, словно неотвязная тень, маячил Сенька Псаломщик.
Увидев бледное, искажённое лицо дочери, Зельман бросился к ней:
— Цилечка! Боже мой… Что он сказал? Он тебя не тронул?
Сенька, поймав её взгляд, вежливо улыбнулся и, как по волшебству, просто растворился в пёстрой театральной толпе. Его миссия была окончена.
Цирля мёртвой хваткой вцепилась в рукав отца.
— Домой. Папа. Немедленно. Пожалуйста, домой.
Цирля не смотрела по сторонам, но физически ощущала: весь театр, вся эта нарядная, любопытная публика, смотрит на них. Сотни глаз провожали девушку, только что говорившую с самим Королём Одессы наедине. В этих взглядах было всё: жгучая зависть, животное любопытство, неприкрытая злоба и липкий страх.
На ней уже стояло клеймо. Метка Япончика.
Извозчика брать не стали. Отец и дочь почти бежали по стылым, гулким улицам, где ветер с моря нёс острый запах соли и гниющих водорослей. Зельман Аверман, спотыкаясь на брусчатке, едва поспевал за дочерью.
— Он… он угрожал? Цирля, умоляю, скажи мне! Мы уедем! Прямо завтра! В Кишинёв, к тётке Розе, куда угодно…
— Угроз не было, папа.
Голос Цирли был глухим и твёрдым, как камень. Девушка резко остановилась посреди тёмной улицы и подняла голову, глядя в безразличную черноту неба, усыпанную холодными звёздами.
— Он сделал мне предложение.
Старик замер, тяжело дыша.
— Какое… предложение?
— Он хочет на мне жениться.
Зельман Исаевич осел бы прямо на мостовую, если бы дочь не держала его так крепко.
— Матерь Божья… — выдохнул он, хватаясь за сердце. — Жениться… На тебе…
— Он назвал это «троном», — горько, с надломом в голосе усмехнулась Цирля.
И тут отец вцепился в неё. Его глаза, до этого полные ужаса, лихорадочно заблестели в слабом свете далёкого фонаря.
— Циля… Цилечка… Но это… это ведь…
Она посмотрела в лицо отца. И впервые за всё время увидела в его глазах не только страх. Она увидела надежду.
Он. Её отец. Интеллигентный, порядочный, начитанный человек. Он уже был готов смириться. Он уже видел в этом не трагедию дочери, а спасение для себя. Вот что Япончик сделал с этим городом. Вот что он теперь делал с ней, используя её самого близкого человека.
— Я не пойду за него, — отчеканила она. — Никогда. Слышишь? НИ-КО-ГДА.
— Циля, дитя моё, одумайся! — зашептал отец, оглядываясь по сторонам. — Он же… он нас в порошок сотрёт! Он отнимет всё!
— У нас нечего отнимать, папа. Кроме чести.
— Честь! — всхлипнул старик. — Что такое честь, когда твою квартиру приходят «уплотнять»?! Он — единственный, кто нас спас!
Она медленно разжала пальцы и отпустила его руку.
— Он нас спас, чтобы купить.
Цирля отвернулась и пошла к дому. В этот момент она поняла, что осталась совсем одна. Её отец, её семья — они уже сдались. Она была Кармен, которую предал весь мир.
Тем временем. Ресторан «Монте-Карло».
Штаб 54-го полка гудел, как растревоженный улей. Но в кабинете Мишки Япончика — бывшей «золотой» зале ресторана — стояла тишина. Он снял фрак и был в одной ослепительно-белой рубашке с ослабленным галстуком. Перед ним на столе, как и всегда, лежала карта Одессы, испещрённая пометками.
Он курил, глядя на эту карту, и ждал.
Дверь скрипнула. В кабинет бесшумно, как лис, скользнул Сенька Псаломщик.
— Ну что, Миша? — Сенька нервничал, и это было видно по тому, как он теребил в руках свою кепку. — Как… опера?
Мишка Япончик медленно выпустил струю дыма, глядя сквозь Сеньку.
— Она сказала «нет».
Сенька застыл.
— Как… «нет»? Совсем «нет»?
— Она сказала, что я паук, — усмехнулся Мишка, но глаза его не смеялись.
— Ой-вэй… — Псаломщик схватился за голову. — Ну и характер! Гордая… И что теперь? Прикажешь?..
— Что «прикажу»? — Моисей Винницкий наконец поднял на него свои тяжёлые, раскосые глаза.
— Ну… припугнуть. Как следует. Отца её… — Вон.
Сенька вздрогнул.
— Миша?..
— Я сказал, вон отсюда, — голос Короля был тихим, но в нём зазвенел тот самый лёд, от которого у бывалых налётчиков тряслись поджилки.
— И чтобы я таких слов от тебя больше не слышал. Ты не со шпаной с Пересыпи говоришь.
Сенька попятился к двери.
— Понял, Миша. Прости. Я… не подумал.
Когда дверь закрылась, Мишка снова позволил себе слабую улыбку.
— Сказала «нет»…
Мишка медленно выпустил струю дыма, и в его глазах блеснул хищный огонёк.
«Но ведь пришла же… Видела, с какой надеждой отец смотрел на меня. Чувствовала, как перед ней расступается толпа. Эта гордая девочка уже знает, что её дом спасён. И знает, благодаря кому.
Она всё поняла. Просто ещё злится. А злость — вещь проходящая».
Мишка был абсолютно уверен в своей победе. Знал, что этот огонь будет его.
Внезапно в приёмной послышался шум. Не просто шаги, а тяжёлая, уверенная, армейская поступь. Раздался сдавленный окрик его охраны:
— Туда нельзя! К командиру сейчас нельзя!
И в ответ — громкий, весёлый, раскатистый бас:
— ЭТО КО МНЕ НЕЛЬЗЯ? А НУ, ЦЫПЛЯТА, С ДОРОГИ!
Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Двое лучших охранников Мишки отлетели в стороны, как кегли.
На пороге, заполняя собой всё пространство, стоял человек-гора. Высокий, бритый наголо, с лихими усами и смеющимися, абсолютно безжалостными глазами. На нём идеально сидела форма красного комбрига. Сапоги сверкали. На боку — не просто наган, а массивная деревянная кобура от маузера. От него пахло дорогой кожей, конским потом и войной.
Мишка Япончик медленно поднялся. Улыбка исчезла. В Одессу пожаловала единственная сила, которую он если не боялся, то, безусловно, уважал.
— Гриша… — сказал он тихо. — А я смотрю, тюрьма тебя ничему не научила. Так и входишь без стука.
Григорий Иванович Котовский зычно рассмеялся. Он прошёл по дорогому персидскому ковру, небрежно отодвинув сапогом стул, и плюхнулся в кресло напротив Мишки. Два бывших каторжника. Один — самопровозглашённый «Король» Одессы. Второй — живая легенда Красной Армии.
— Хорошо живёшь, Мойше, — Котовский обвёл взглядом «золотую» залу. — Рестораны, фраки, шампанское… Слышал, полк себе завёл. В солдатики играешь?
— Я навёл порядок в городе, пока твои комиссары от страха прятались, — ровно ответил Мишка.
— Порядок? — Котовский снова усмехнулся. — Я это называю иначе. Ты подмял под себя город, Мойше. И решил, что Революция этого не заметит?
— Революция далеко. А я здесь.
— Революция теперь — это я, — Котовский вдруг перестал улыбаться. Его весёлые глаза превратились в две стальные точки. — Ты храбро дрался на Пересыпи. Я читал донесения. Защитил город от погромов. Молодец. Доказал, что твои урки чего-то стоят.
— Я рад, что ты ценишь.
— Я ценю, — Котовский хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули бокалы. — И поэтому Революция даёт тебе настоящее дело.
Он вытащил из планшета и бросил на карту Одессы запечатанный сургучом пакет.
— Это приказ. Мишка не притронулся к бумагам.
— Какой приказ?
— Твой 54-й советский революционный полк имени Ленина, — Котовский выразительно ткнул пальцем в пакет, — в полном составе. Через сорок восемь часов. Грузится в эшелоны.
Мишка похолодел.
— Куда?
— На фронт, Мойше. Под Бирзулу. Воевать с Петлюрой. По-настоящему.
Мишка Япончик медленно поднял взгляд. Он смотрел прямо в стальные глаза Котовского. Тот улыбался своей самой хищной улыбкой.
— А если я откажусь, Гриша?
— Тогда, — Котовский театрально вздохнул. — Тогда, Мойше, я стяну с тебя эту твою барскую одёжку, надену на тебя то, в чём мы познакомились на каторге, и поставлю к стенке. Как обычного бандита и предателя Революции.
Котовский поднялся, возвышаясь над столом.
— Сорок восемь часов, командир. Выбирай.
Он сделал паузу у самого выхода, обернулся.
— Трон, говоришь? Времена тронов кончились, Мойше. Теперь есть только фронт. Или эшафот.
Он резко развернулся и вышел, оставив Мишку Япончика одного в его «троном» зале.
Король только что получил ультиматум. Он предложил трон Цирле. А теперь Котовский предложил ему выбор: Фронт или Смерть.
🤓 Друзья, спасибо, что прожили эту главу вместе со мной. Эмоции на пределе, и я сам с нетерпением жду, чтобы рассказать вам, что было дальше. Выбор, который предстоит Мишке, изменит всё.
Чтобы не пропустить самый напряжённый момент истории, обязательно подпишитесь на канал. Ваша поддержка — лучшее топливо для автора!