Кроме огромного огорода был ещё и старый сад — с высокими, многолетними, куда более старыми, чем они сами, грушами, сливами и яблонями, чьи ветви почти ложились на крышу дома.
Иногда можно было услышать лёгкие удары и быстрый шуршащий звук — это очередное яблоко скатывалось по крыше вниз.
Сколько штанов было порвано на этих деревьях, а сколько царапин получено в попытках достать самые спелые и сочные яблоки, висящие — как назло — всегда у самого верха!
Впрочем, с двумя ловкими и быстрыми, как мартышки, братцами шансов полюбоваться красивыми плодами у Алины было немного.
Пока мальчишки азартно трясли деревья и путались у отца под ногами, помогая «по хозяйству», Алина оставалась на кухне — и это тоже было по‑своему интересно.
Она часто не понимала, почему другие девчонки так ненавидят готовить.
Вот, например, её подруга Светка изнемогала, едва родители заставляли её чистить картошку или жарить котлеты.
Может, всё дело в том, кто учит?
С бабушкой даже приготовление супа превращалось в увлекательный разговор.
— Фу, бабуля, ты опять щи варишь? — морщила нос Алина, не слишком жаловавшая капусту.
— Опять, говоришь? — иронично приподнимала бровь бабушка. —
А ты знаешь, что на Руси щи ели всю жизнь — изо дня в день?
Это, может, самое главное национальное блюдо.
А уж сколько поговорок про щи сложено!
«Щей поел — словно шубу надел», «Где щи — тут и нас ищи».
— Щи да каша — пища наша! — радостно припомнила Алина.
— Правильно! — кивала довольная бабушка. — Так, внученька, ты только картошку чисти потоньше, не по полклубня, чадо моё.
Поросятам, конечно, спасибо скажут, но и нам должно что‑то остаться.
— Так о чём мы? Ах да, о щах! — продолжала она. — Не перечесть, сколько пословиц народ сложил про любимое блюдо.
А вот про борщ, между прочим, почти нет.
Это к вопросу: чьё оно, русское или не русское.
А знаешь ли ты, что на Руси к щам относились с особым почтением?
Для них держали отдельный горшок, ухаживали за ним с трепетом, даже заговаривали перед готовкой.
— А ты тоже кастрюли заговариваешь? — спрашивала Алина, округлив глаза.
— Конечно! — серьёзно кивала бабушка. — Без этого никак. И кастрюли, и сковородки, и тот термос, с которым твой папенька на работу ходит.
Вот подрастёшь — я тебе всё это передам по наследству!
— Ладно, Линочка, иди, детка, гуляй, — добавляла она потом, вытирая руки о фартук. —
Вон твои приятели уже все лавки обтёрли. Светка, твоя ненаглядная подружка, уже полчаса на заборе висит.
А то ещё скажут, будто я вас всех в чёрном теле держу да измором беру! — смеялась Зинаида Григорьевна.
***
От воспоминаний о бабушкиных разносолах у Алины громко и неожиданно заурчало в животе.
Она испуганно осмотрелась, но пугать пока было некого.
Со вчерашнего дня, после выписки двух соседок, Алина осталась в палате совершенно одна — и даже словом перекинуться было не с кем.
Нет, теперь у неё всё же есть собеседник. Самый главный для неё человек во всей вселенной — её малыш, который чувствительно и сосредоточенно толкался внутри.
Иногда Алине казалось, что он уже вполне освоился со всеми своими конечностями и откровенно устраивает танцы в её животе, нисколько не смущаясь ограниченного пространства.
Но сейчас даже малыш вёл себя тихо — очевидно, спал, в отличие от своей непутёвой матери, которая, вместо того чтобы расслабиться, всё думала, думала и додумалась бог знает до чего.
Может, из‑за того, что осталась в палате одна, время вдруг стало тянуться мучительно медленно, и в голову лезли мысли о прошлом — о том, какой была жизнь когда‑то, и как прошли последние годы, месяцы,
и особенно последние дни, которые она с радостью вычеркнула бы из своей памяти.
И совсем не хотелось думать о будущем — планировать, надеяться, радостно бояться, вспоминать купленное заранее, с любовью, очаровательное детское приданое.
В общем, заниматься всем тем, чем, казалось бы, сейчас и должна быть забита её голова, совершенно не хотелось.
Даже съесть разрешённую себе любимую конфетку, лежащую на тумбочке, не тянуло.
Полная и глубокая апатия.
А ведь так не должно быть.
Совсем не так она представляла себе этот период — свою беременность, особенно её последние недели.
Они с Михаилом так долго этого ждали, так мечтали.
Алина, выросшая в большом доме, в окружении любящей семьи, и представить не могла себе жизнь без детей.
Причём их семейство — шумное, активное — вовсе не считалось большим по меркам родного посёлка.
Вот, например, у её подруги Светланы братьев было на одного больше, чем у Алины, а в придачу имелась ещё и младшая сестрёнка.
С детства им внушали: в семье должно быть много детей.
С этим убеждением они росли.
Правда, с годами большинство её сверстников от этой мысли постепенно отходили.
Та же Светка, намучившись с хвостами‑младшими, таскавшимися за ней повсюду, клялась, что у неё будет один‑единственный ребёнок — и то после того, как она «отдохнёт от юности».
Алина посмеивалась, а сама мечтала о собственной большой семье,
в которой обязательно будет малыш — и не один.
Михаил, конечно, не заговорил о детях сразу после знакомства — это было бы странно, но слушал её рассказы о проделках братьев с неподдельным интересом, удивляясь, как рано ей доверяли малышей.
— Ты будешь чудесной мамой, — сказал он однажды с такой убеждённостью, что вместо привычного признания в чувствах получилось нечто гораздо большее.
— А я буду рядом. Если… если у нас с тобой будут общие дети.
По сути, это и было его признание.
Михаил не отличался словоохотливостью, и за полгода встреч Алина почти смирилась: романтичных фраз от него не услышишь.
И вдруг — такое.
Она тогда растерялась, покраснела, глупо улыбнулась и пробормотала что‑то вроде:
«Ой, правда? Ну что ты… ты серьёзно?» — а сердце при этом радостно забилось.
Познакомились они немного смешно, не особенно романтично и, разумеется, совершенно случайно —
оказавшись волей судьбы в одном месте в одно и то же время.
К тому моменту Алина уже почти год жила в большом городе и училась в медицинском училище.
Выбор профессии стал для родных неожиданностью.
Все думали, что с учётом бабушкиных генов и опыта ухода за братьями
Алина поедет поступать в педагогический институт.
А если не захочет получать высшее образование — то, по крайней мере, станет поваром.
Тем более, к окончанию школы под чутким руководством Зинаиды
Алина достигла в готовке немалых успехов: ловко закатывала банки с домашними заготовками, варила супы, пекла пироги.
А её фирменное жаркое из свинины и баклажанов, приготовленное с «секретными добавками», даже бабушка признавала шедевром.
— Нет уж, спасибо, — смеясь, отвечала Алина в ответ на уговоры родных. —
Готовить я люблю, но на кухне уже как‑то настоялась.
— А коленки и локти зелёнкой мазать не надоело? — прищурившись, улыбалась бабушка.
— Тоже надоело, — парировала Алина. — Поэтому стану врачом и займусь серьёзными делами.
В медицинский институт она не прошла по баллам и поступила в училище.
Жизнь в городе ей одновременно и нравилась, и нет.
С одной стороны, было очаровательно ощущать себя частью огромного, бурлящего мира, слышать дыхание города, чувствовать его темп.
Нравилось стоять у окна и смотреть на освещённые фасады домов,
воображать людей, живущих за ними, следить взглядом за потоками машин,
бродить по каменным набережным, сидеть за столиком маленького кафе,
чувствуя себя героиней фильма — скучающей городской барышней.
А с другой стороны, временами накатывала усталость.
Хотелось тишины — той особенной, какой в городе нет.
Настолько полной, что сама тишина кажется живой.
Хотелось вдохнуть полной грудью — без риска закашляться от пыли.
Хотелось увидеть зелень без серого налёта.
Даже вечерние сумерки, мягкие, подсвеченные редкими огоньками, становились желанными, как отдых.
Но больше всего ей хотелось домой.
К бабушке — ироничной, мудрой и доброй.
К родителям, до сих пор похожим на двух весёлых школьников,
которые притворяются строгими, но всё равно боятся, что у них спросят оценки.
Даже по Антону и Семёну — этим шкодникам, когда‑то изрядно подпортившим ей жизнь, Алина скучала, хотя теперь они вроде повзрослели.
Может, дело было не только в тоске по родным местам.
Просто Алина была одна.
продолжение