- Товарищ проводница, почему бельё сырое?
- Алё, пылища в вагоне, вот пожалуемся бригадиру.
- Девушка, у вас «титан» греет?
Вот так всегда. Ада с кружкой подошла к баку, вообще-то она сама пассажирка. Но её не только в поезде — всюду принимают за обслуживающий персонал. В автобусе — за кондуктора. Суют деньги и пенсионные удостоверения: «Билетик, пожалуйста». Может, это потому, что у Ады мягкая сумка на длинном ремне через плечо, со старомодными застёжками- «поцелуйчиками»? Так ведь и в супермаркете подходят: «Девушка-продавец, подскажите, где полка с оливками?»
***
Одевается Ада не броско: предпочитает туманные, блёклые болотные цвета, любит жилетки, курточки на «молниях» и заклёпках — и вот пожалуйста. Но мало ли кто так одевается и у кого такие сумочки. К ним же не обращаются щёлканьем пальцев: «Э, челаэк!»
Ада критически разглядывает себя в зеркале вагонного туалета: или дело в лице? Не сложилось ли у неё выражение зависимое и вызывающее, обиженное и надменное, как у всех работников сервиса? И ещё у старых дев. А также у непризнанных поэтесс.
Когда-то юную Аду гоняло по стране как оторвавшийся листочек.
Дубовый листок оторвался от ветки родимой
И в даль укатился, жестокою бурей гонимый.
Засох и увял он от холода, зноя и горя...
Не было в жизни Ады холода и горя, жестоких бурь. Была блаженная, загорелая, пышноволосая, ситцевая в горошек советская юность. И те, кто в перестройку писал о свальных грехах в пионерских лагерях и под школьными лестницами — врут. Пускай прыщавые, не удовлетворённые подростковые фантазии останутся на их совести. Молодость в СССР была самая лучшая в мире, свежая и безмятежная, как росистая ромашка на столе в лагерной столовой.
Ада собирала фанерный чемоданчик, снаружи дерматиновый, внутри оклеенный салатовыми обоями в розовый цветочек, пахнувший зубной пастой «Жемчуг» и земляничным мылом. Собиралась на юга или в стройотряд, или, бери выше: на краевой творческий семинар. Поездки - это всегда восторг, ожидания, увлекательные разговоры заполночь, знакомства, интересные люди, адреса и телефоны в блокнотике. Блокнот заполнялся и заканчивался, приходилось выскакивать за новым в привокзальный киоск.
Потом, делясь впечатлениями, она таращила глаза, прижимала руки к пышной грудке:
- Мне в жизни попадаются исключительные, отличные люди! Чистые, милые!
- Это потому, Адочка, что вы сами прелесть какой человечек.
Однажды только случилась неприятность: у неё в поезде пропала кофточка, и то сама Ада виновата. Вязаную кофточку она купила в затхлом сельпо в райцентре, где студенты строили очередной коровник. Среди цинковых вёдер и пыльных резиновых калош лежала на полке в целлофане, в единственном экземпляре — такую в городе у цыганок в переходе втридорога не купишь. Необыкновенно нежная и приятная к телу, будто обнимающая со всех сторон сразу, и бирюзовый цвет очень подходил к Адиным глазам.
Ни на экзаменах, ни на свиданиях счастливая кофточка не подводила. Гарантия: если наденет — всё получится. Но однажды в поезде её сняла, аккуратно сложила. Жалко было такую красоту в сумку прятать — зарылась лицом, обняла, убаюкала на груди, так и заснула. Утром студенческий вагон в полном составе, дружно проспал родную станцию. Собирались бегом, под ругань проводницы, в весёлых криках, визгах и хохоте. И Ада впопыхах то ли скомкала счастливую кофточку вместе с постельным бельём, то ли закатала в валик с подушкой и матрасом и забросила на багажную полку.
Потом она, заплаканная, даже писала железнодорожному начальству: есть же бюро потерянных вещей или как там у них? Кофточка исчезла навсегда, что не удивительно: такая прелесть, такой дефицит! Проводница небось перевела стрелку на прачечную, те на проводницу. Если, конечно, вообще искали: какая-то кофточка, какая-то студентка…
***
Спустя четверть века Аду было не узнать: она превратилась в отчаянную домоседку. Она пришла к беспощадному выводу: люди путешествуют от неудовлетворения, чтобы заполнить отчаянную, зияющую пустоту собственной жизни — и ни зачем более. Аде, в отличие от них, от самой себя бежать не нужно. Сказал же мудрец: «Лучший путешественник тот, кто умеет странствовать, не сходя с места».
Сегодня даже мысль о предстоящей вынужденной поездке ввергает её в ужас. За месяц до отправления она является на вокзал и, постукивая пальцем, строго перечисляет в окошко кассы: «Никаких купе, только плацкарта (в купе развивается клаустрофобия). Непременно биотуалет и кондиционер. Середина вагона, дальше от туалетов. Полка не боковая. И, пожалуйста, место строго по ходу поезда (она не кот, чтобы ехать задом наперёд: кружится голова).
Ада заранее тоскливо подсчитывает вычеркнутые из жизни сутки и часы, которые приговорена провести в поезде. Приплюсуйте обратный путь - получается грустная цифра. Ах, отчего люди не изобрели телепортацию! Р-раз — и ты уже материализовался в конечном пункте назначения. А не маешься в замкнутом пространстве, ища спасения в подрагивающей на коленях книге или в бормотании плеера.
Всё известно заранее, до судорожной зевоты. Скучные болтливые пассажиры, слушая которых хочется заплакать или заснуть. На их лицах тоже читается покорная, обречённая готовность стоически выдержать 2-х, 4-х, 5-дневную дорожную пытку. Теснота, духота, вынужденная неподвижность, питание сухомяткой, хлопанье дверей, сквозняки, свешивающиеся с полок одеяла, храп. Выкурить по-человечески сигаретку, и то невозможно. Приходится тайно, воровскИ затянуться разика три в туалете, и потом брызгать освежителем и долго махать ладошками в открытое окно.
Если едут дети — вообще тушите свет. Особенно противны приставучие девочки, маленькие женщины, лицемерки и кокетки. У Ады, слава богу, нет детей и есть возможность судить со стороны, а со стороны виднее. Ужасно их нынче воспитывают, от-вра-ти-тель-но! Дуют в попу, называют «принцесса» и «юная леди» (насмотрелись американских фильмов). Крутятся вокруг них как мелкие планетки вокруг солнца. По-всему, готовят не меньше чем в «мисс Вселенные». Не завидует Ада их будущим мужьям, ох не завидует.
***
А за окном всё то же пёстрое мельтешение, будто крутят заевшую картинку. Растрёпанные еловые, берёзовые перелески — обочины, заросшие белёсым от пыли иван-чаем - станции и перроны, похожие на однояйцевых близнецов. Ада отворачивается, натягивает на голову одеяло, вытягивается, притворяясь мёртвой, утыкается носом в прохладную пластиковую перегородку. Китайский дешёвый легковоспламеняющийся материал — не дай бог, пожар в замкнутом пространстве...
Разболелась голова: пульсирует в висках, голова чугунная от убойных запахов — от туалета и торчащих всюду мужских ног в носках. От неприличной физиологической вони тёплой курицы в фольге и варёных яиц. Самые тошнотворные - дешёвые китайские приправы, которыми обильно посыпают дымящийся доширак в пенопластовых корытцах. Весь вагон ест один раз в день: с утра до вечера. Весь вагон, уткнувшись в корытца, с хлюпаньем и свистом всасывает лапшу в ядовитой оранжевой жижице.
Шустрый дедок на соседней полке покопался, вынул эмалированную миску с домашним содержимым, по ужасному виду и запаху — с тушёной капустой. Долго чавкал и даже вылизал миску. Потом всю ночь возмутительно пукал капустой — это на двух квадратных метрах, под самым Адиным носом, она даже всплакнула.
***
Под столиком упирается в колени сумка на колёсиках, туго набитая книгами. Дома у Ады их целая стена: новеньких, пахучих, посверкивающих леденцовым, розово-голубым глянцем. Десять тысяч экземпляров — с замирающим от предвкушения сердцем были изданы на всё скромное наследство покойной мамы.
Не хватило, пришлось снести в комиссионку антикварный мамин комод и горку, и мамин чистошерстяной ковёр с несущейся тройкой, и шторы с кистями, так что гостиная осталась голой. Ничего не жалко, ведь благодарные читатели должны были ахнуть, вскрикнуть и смести Адины сборники как горячую шаурму. И вот который год глянцевая красота подпирает стенку. Чтобы не мозолили глаза, пришлось накинуть на них мамин павловский платок.
Мама боялась творческой дочки. Робко уговаривала дочку бросить курить: «Смолишь свою папироску...»
-- Мама, умоляю, не папироску, а пахитоску, - ломая руки, почти с физической болью вскрикивала Ада, как пианист, вздрагивающий от фальшивой ноты. - Я курю па-хи-тос-ку! Это совершенно разные вещи!
В день, когда Ада задула на торте 43 свечи, мать дрожащим голосом запела: «С днём рожденья тебя поздравляю, любя… С днём рожде-ни-я, доча, с днём рожденья тебя...» Ада вскочила, опрокинув бокал: «Мама, я ведь просила! Как можно скатываться до этой пошлости, банальщины, низкопробщины?!» - и захохотала, и зарыдала, и убежала в спальню хлопнув дверью, оставив остолбеневшую маму и растерянных гостей.
Мама умерла тихо, чтобы этой очередной нелепой выходкой не вывести из себя странную, гениальную, непонятную дочь. Теперь Ада вынуждена обкатывать нетленку на свежем, не замылившемся человеке — на мне, за неимением другой площадки для выступлений. Никто не хочет слушать стихов, хоть за деньги нанимай.
- Тебе лучше читать в литературной гостиной настоящим знатокам, - слабо отбиваюсь я.
- В этом сборище графоманов и графоманок, упивающихся собственной бездарностью?!
- Но я в стихах тупа как пробка, в поэзии ни бельмеса не смыслю, - оправдываюсь я.
- У человека, не понимающего стихов, нет сердца и души, - мрачно изрекает она.
Я не хочу слыть человеком без сердца и души, и вздыхая соглашаюсь:
- Ну, читай.
- Что-о?! Типа, ты до меня снисходишь? Да меня знаешь какие люди, не тебе чета, на коленях просили, умоляли.
- Больше не буду, я вся внимание, - я паинькой складываю руки на коленях.
Ада, прохаживаясь по комнате как по сцене, начинает с выражением читать, время от времени делая выразительные паузы. Поднимает брови, значительно, с недоумением посматривает на меня. Я спохватываюсь и в нужных местах запоздало восклицаю: «Восхитительно! Неподражаемо!» Иногда аплодирую.
***
Ада мечтает, что её стихи прочитает какой-нибудь русский эмигрант-миллионер: допустим, австралиец. Она вообще неровно дышит к Австралии. Миллионер ахнет, вскрикнет - и страстно влюбится, потому что не влюбиться в Адины стихи (и в Аду) невозможно. Оплатит безумно дорогой билет, бросит к ногам виллу, золотой горячий пляж, страусовые и крокодиловые фермы, жемчуга, что там ещё? Ада заложит подаренные побрякушки и раскрутит свои стихи. Вот на какие жертвы готова истинная поэтесса!
- А если он окажется старый, горбатый карлик? - предполагаю я.
- Обязательно нужно подбросить какашку? Завидуй молча. Так и быть, сделаю тебе гостевой вызов в в Австралию.
- Но ложиться с таким в постель, фу.
- Хоть с Квазимодо. Зажмурюсь и воображу, что я сплю с Джастином Бибером. Или с Пирсом Броснаном...
- Я тебе по телефону дочитаю из последнего, - обещает Ада. На меня льются строки о непонимании, о жестокости окружающих, о ранимой мятущейся душе. Скоро я перестаю понимать смысл, звуки сливаются в приятное усыпляющее бормотанье... Только последняя рифма в голове засела: тоска-соскА. Тоска- соскА...
У меня уже ухо мокро и горячо от трубки. Мобильник существует не для того, чтоб слушать по нему венки сонетов. А Ада считает, что ничего святого нет на этом свете, что истинные ценители вымерли, что публика — дура, что Ада вынуждена метать бисер перед свиньями. К последним, видимо, отношусь и я.
***
Ада едет на презентацию альманаха молодых поэтических дарований. Как там у классика: молодая была уже не молода. Возможно, удастся заодно продать свои книги, хотя… Со всех сторон страны с теми же мыслями тянутся такие же Ады женского и мужского пола, и все гении, и у каждого сумка с книгами под столом.
Литературными вечерами в родном городе Ада сыта по горло, спасибо. Обыкновенно это бывает облупленный зал Дом культуры, с зябко кутающимися в шали библиотекаршами. В полупустых рядах скучают и хихикают согнанные с последнего урока школяры. На их лицах читается: «Блин, вот вляпались, слушать чокнутую тётку!»
Стадце школьниц, подгоняемое учительницей, замирает над Адиным сборником, сжимая в кулачках мамины карманные деньги. А в пустеньких головках мечется неразрешимая, мучительная дилемма: книжка или чулочки? Чулочки или книжка? Чулочки побеждают. О, этот невозвратимый горьковато-свежий возраст, прыскающий соком как тугая сирень, одетый в трогательные, бесстыдно-невинные кофточки, едва прикрывающие грудки и пупки...
***
Раньше к поэтам было другое отношение. Ада припоминает тот поэтический турнир... В зале яблоку было негде упасть, на сцене зажгли свечи. Первым вышел кряжистый поэт-афганец в выгоревшей тельняшке, с книжкой камуфляжного цвета... Читал под Маяковского, рубя ладонью воздух.
Ада, как гвоздь программы, выступала последней. На ней были шёлковые струящиеся брючки и счастливая, ещё не утерянная безвозвратно кофточка. Ей дали газовый палантин, и когда она взмахивала руками, на стенах будто крупная птица махала крыльями. Ах, как ей аплодировали!
Потом собрались в номере у афганца, пили вино, пели под гитару. Афганец не сводил с Ады глаз и посвятил ей строфу, где рифмовал её имя со словами «шоколада» и «7 кругов ада». Потом все ушли, а её в дверях удержали сильные руки, пересохшие губы... Была жадная,совершенно безумная ночь, до утра на стене птицами метались, бились две крупные тени.
***
Уткнувшись носом в подушку, Ада исподтишка наблюдает за сухим лёгким дедом на соседней полке. Как, должно быть, ясно на его душе, нет этого сосущего червяка в сердце, терзающего вечным тщеславием и сомнениями. Прожил, не выбираясь дальше райцентра, любопытен как ребёнок.
В данный момент озадачился устройством раскладного столика, качает головой, трогает детали кривым коричневым пальцем. Выпросил у пассажира с кроссвордом карандаш, а у Ады блокнотный листок, черкает. «Сделаю старухе такой же. Всё ругается, что в сенях пройти негде». С гордостью: «Она у меня дородная, старуха. В ванну сядет — ведро воды влезет, не боле».
Его умиляет, что в вагоне в любое время есть кипяток, бесплатно и сколько угодно. То и дело набирает свою облупленную кружечку и, жмурясь от наслаждения, попивает пустую горячую воду, поглядывая в окно. Привстаёт, расплющив нос о стекло, провожает взглядом увиденное.
«Будто невестушки, убранные» - это он про проплывающие за окном вишни в огородах, укутанные от дроздов в пышный, взбитый ветром тюль, местами задранный невинно и бесстыдно, как юбка на Мэрилин Монро. Со всхлипом вздыхает, когда поезд проезжает маленькую заросшую заводь и мальчика в лодке, с удочкой — в вечернем чёрно-белом свете вылитая гравюра Добиньи. Многое бы дедок отдал, чтобы оказаться рядом с мальчишкой, не сводить глаз с поплавка в расчищенном от ряски водяном чёрном оконце...
На одну минутку Аде остро, до щипания в глазах, хочется стать дедом, не знающим, кто такой Добиньи. Хочется детскости и мудрости или хотя бы научиться кротко, терпеливо переносить временные неудобства, уходить в воспоминания, вороша прошлые куски жизни. И жалеть, что не родила от афганца после той безумной гостиничной ночи.
«Девочка была», - сказал врач, бросая в таз звякнувшие инструменты.
Девочка была... Такая принцесса, капризуля и воображуля, любительница бусиков и кофточек - и одна из этих кофточек непременно счастливая. Маленькая будущая мисс Вселенная, над которой Ада с радостью вилась бы как планетка вокруг Солнца.