— Да я тебе сколько раз говорила, Игорь, не тяни резину! — Настя стояла у окна, в руках тарелка, а на плите шкворчала гречка. — Денег кот наплакал, а ты всё обещаешь, обещаешь… «Скоро, мол, найдусь, скоро устроюсь». Сколько уже «скоро» прошло?
— Ой, начинается, — буркнул Игорь, не отрываясь от телефона. — Я же сказал, ищу. Вакансий полно, просто нормальных нет. Где платят, там рабство, где не рабство — платят копейки.
— А сейчас ты у нас кто? Курьер за тридцать пять? Ну-ну, рабство уже есть, только без денег, — хмыкнула Настя, закрывая крышку кастрюли.
— Вот именно, — подхватил он, будто не заметил сарказма. — Так зачем мне прыгать в ту же яму, только с другим названием? Я ищу своё. Нормальное место.
Он говорил спокойно, уверенно, будто сам себе внушал, что делает великое дело. А у Насти внутри уже закипало. Сколько раз она слушала это «своё место». И всё без толку.
Квартира — крошечная, старенькая, стены тонкие, соседи за стеной будто в одной комнате живут. Каждый вечер — одни и те же звуки: телевизор, детский плач, спор. Своей-то жизни хватает, а ещё чужая в придачу.
Настя, студентка-экономистка, третий курс. Учёба, работа по выходным — листовки раздаёт у метро. За смену ноги отваливаются, но хоть тысячу зарабатывает. С Игорем они женаты всего полгода, а ощущение будто десять лет вместе — и все в напряге.
Родители у неё — простые люди. Отец электрик, мама медсестра в поликлинике. В их городке на севере никто не жирует, все живут как могут. Когда Настя сказала, что выходит замуж, мать только вздохнула:
— Главное, доча, чтоб человек был хороший. С деньгами жить легко, а без — по любви надо.
Настя тогда улыбнулась:
— У нас любовь, мама. Настоящая.
Мама кивнула, но как-то тихо, без радости. Видимо, почувствовала, что не всё так просто.
Свадьбу сделали скромную — в кафе, на двадцать человек. Родня, друзья, торт, музыка из колонки. Всё вроде хорошо, все смеялись, Игорь держал Настю за руку и шептал на ухо:
— Всё у нас будет. Я ради тебя горы сверну.
А потом начались будни. Горы не сдвинулись ни на миллиметр.
— Опять гречка, — скривился Игорь вечером, садясь за стол.
— А ты думал, у нас тут ресторан? — Настя устало сняла фартук. — Картошку вчера ели, макароны позавчера. Что тебе ещё?
— Ну хоть бы чего вкусного…
— Ага, вкусного. На пятнадцать тысяч аренды и четыре коммуналки. Считай сам, откуда вкусное возьмётся.
— Ты только жаловаться умеешь, — вздохнул Игорь. — А я работаю.
— Да ну? — Настя обернулась. — А я, значит, так, балуюсь, по улицам мотаюсь с листовками?
Он молчал. Вечно молчал, когда прижимали к стенке.
Настя знала этот его взгляд — будто он не виноват, просто жизнь такая. Только ведь жить как-то надо.
В середине октября к ним зачастила свекровь — Марина Петровна. Женщина деловая, с прической как из салона, в пальто за тринадцать тысяч и голосом, от которого даже чайник переставал кипеть.
— Господи, Игорёчек, ты в какой норе живёшь! — сказала она с порога, проходя в комнату и поджимая губы. — Тут же всё старьё! И запах… о, Боже.
Настя стояла на кухне, делала вид, что моет посуду.
— Мама, нормально живём, — сказал Игорь.
— Нормально? — Марина Петровна смерила взглядом стены. — Обои облезли, мебель советская, пол скрипит. И это вы называете «нормально»?
Потом повернулась к Насте:
— А это у вас что на обед?
— Гречка с курицей, — тихо ответила Настя.
— Опять? — вздохнула свекровь. — Я вон в садике работала когда-то, даже там меню разнообразнее было.
Игорь нервно посмеялся, но не вмешался.
А Марина Петровна продолжала:
— Игорь, сынок, ты у меня парень перспективный. Чего ты с ней возишься? Студентка, денег нет, вид — серый. Женщина должна мужа вдохновлять, а не вонять кашей!
Настя почувствовала, как в груди сжалось. Хотелось ответить, но язык не повернулся. Она не трусиха, просто знала — спорить бесполезно.
Потом свекровь уехала, оставив после себя запах духов и тяжёлый осадок. Игорь всю ночь лежал молча. Настя пыталась заговорить:
— Может, поедем к моим на выходные?
— Не хочу, — отрезал он. — Устал.
С каждым днём он всё больше хмурился. То с работы приходит злой, то вообще задерживается. Телефон не выпускает из рук, вечно кому-то пишет. Настя как-то спросила:
— С кем переписываешься?
— С коллегами, — ответил он, даже не глядя.
— Ага. Ночью тоже коллеги пишут?
Он фыркнул и вышел на балкон, закурил.
Настя села на диван, уставилась в стену. Всё внутри переворачивалось. Она ведь старалась — учёба, работа, дом, всё на ней. А ему всё не так.
Через неделю Марина Петровна снова приехала. Насти дома не было, она была на лекциях. Когда вернулась, застала свекровь на кухне. Игорь сидел напротив, мрачный.
— О, вот и ты, — холодно сказала Марина Петровна. — Мы тут как раз обсуждали вашу семейную жизнь.
Настя молча поставила сумку, чувствовала, что сейчас грянет гром.
— Мама говорит, — начал Игорь, глядя в стол, — что, может, нам лучше пожить отдельно. Ну… в смысле, поодиночке.
Настя даже не сразу поняла, что он сказал.
— Это как — поодиночке?
— Развестись, — тихо сказал он.
Марина Петровна кивнула, как будто речь шла не о разводе, а о покупке дивана.
— Вы молодые, вам ещё всё впереди. Просто вы разные, Настенька. Игорь — человек с амбициями, а ты… ну, тебе учёба важнее, да? Вот и займись ею.
Настя чувствовала, как в горле встал ком.
— Игорь, — прошептала она, — ты это серьёзно?
Он пожал плечами:
— Я устал, Настя. Я не могу так. Денег нет, перспектив нет. Мама права — мы не подходим друг другу.
Она стояла и слушала, будто в ушах вата.
— И всё? — наконец спросила. — Это всё, что ты можешь сказать?
— А что ещё? — поднял он глаза. — Любовь — это хорошо, но на ней далеко не уедешь.
С этими словами он встал, взял куртку и вышел. Марина Петровна посмотрела на Настю с тем самым выражением лица, как будто победила в каком-то соревновании.
— Не обижайся, милая, — сказала она напоследок. — Так будет лучше для всех.
Дверь хлопнула. Настя осталась одна.
Она сидела на диване, глядя на стену, где висели их свадебные фотографии. Улыбки, счастье, обещания — всё, как в рекламе. Только теперь это выглядело смешно.
Через неделю Игорь заявил, что платить за квартиру не будет.
— Зачем? — сказал он. — Я тут больше не живу.
Хозяйка позвонила Насте, попросила освободить комнату.
Настя собрала вещи — два чемодана, сумка, книги. Всё, что у неё осталось от «совместной жизни».
Переехала к подруге Катьке, спала на раскладушке. Потом к другой — на диване. Вещи перекладывала из сумки в сумку, чувствовала себя бродячим артистом.
Каждое утро просыпалась с мыслью, что, может, это сон. Что сейчас проснётся — и Игорь рядом, и всё как раньше. Но нет. Сон закончился, и началась настоящая жизнь.
Она пошла работать официанткой. Тяжело, по вечерам ноги гудят, руки в мазолях. Но деньги хоть какие-то. Платит за комнату в общежитии, ест раз в день. Иногда даже смеётся над собой: «Вот, Настя, хотела любовь, а получила опыт».
Но внутри всё равно жгло. Не от обиды — от пустоты. От того, как легко Игорь вычеркнул её из жизни, будто она ошибка, неудачный эпизод.
И всё равно, где-то глубоко, теплилась надежда — может, передумает. Позвонит. Скажет: «Настя, я дурак». Но не позвонил. И со временем Настя перестала ждать.
Весна тянулась вязко, как старый пластилин. То снегопад, то солнце, то ветер в лицо — ни тепла, ни покоя. Настя жила в комнате общежития, где стены тоньше картона, а кран шипит даже ночью. Комнатушка маленькая, шесть шагов в длину, но своя. Ну как — «своя»… арендованная за одиннадцать тысяч, зато без соседей и унитаз не общий.
Утром — пары, вечером — кафе. В «Вилле кофе» она уже всем стала как своя. Там работали такие же, как она: кто после техникума, кто после развода, кто просто жизни ищет. Девчонки поддерживали друг друга, болтали между заказами, шутили, иногда вместе ревели на кухне, когда клиентов становилось слишком много.
— Насть, не переживай, — говорила старшая официантка Лариса, женщина лет сорока, с голосом прокуренной соседки и добрыми глазами. — Мужики, они как транспорт. Опоздал на один — не беда, через час другой придёт. Главное, сама не стой на остановке без шапки.
Настя смеялась, хотя сердце по-прежнему щемило. Иногда ночью просыпалась, глядя в потолок, и думала: «А вдруг Игорь сейчас с кем-то живёт? Сидит с ней, ест нормальный ужин, улыбается…» Потом ругала себя — хватит, всё кончено, нечего рыться в старом мусоре.
Летом подруги позвали её на реку, по шашлыки. Настя сначала отнекивалась — мол, работы много, учёба, деньги. Но Катька не отставала:
— Да брось ты! Сколько можно пахать? Приедем, посидим, отдохнём. Воздухом подышишь, хоть раз не подносами, а ветром пахнуть будешь.
Настя поехала. Стояла жара, трава выгорела, но рядом с водой было свежо. Люди смеялись, кто-то играл на гитаре. Настя впервые за долгое время почувствовала, что жива.
Там она познакомилась с Сашей. Парень лет тридцати, инженер из соседнего города. Невысокий, спокойный, говорил мало, но когда смотрел — будто насквозь. Настя поначалу держалась настороженно: после Игоря любое внимание настораживало. Но Саша не лез, не навязывался. Просто помог дрова принести, потом принес чай в термосе, потом — номер телефона.
— Позвони, если захочешь, — сказал он, улыбаясь.
Настя не позвонила. Но он сам написал через неделю. С того и началась их переписка — без нежностей, без пафоса, просто разговор.
Осенью Настя перешла на четвёртый курс. Учёба давалась тяжело: мозги кипели, сил не хватало. Днём лекции, вечером кафе, по ночам курсовые. Иногда она засыпала прямо за ноутбуком, а утром просыпалась с отпечатком клавиатуры на щеке.
Деньги копила — по чуть-чуть, по тысяче-другой. Считала каждую копейку, мечтая снять квартиру без тараканов и соседей за стенкой. На выходных — работа, в праздники — тоже. Изредка выбиралась в кино или просто гуляла по центру, смотрела на витрины и думала: «Когда-нибудь я тоже так смогу — не считать сдачу».
Иногда Саша приезжал. Привозил кофе, шоколадку, сидели в парке, болтали. Он никогда не давил, не требовал. Просто был рядом, слушал. И Настя постепенно перестала чувствовать себя одинокой.
Зимой ей повезло: знакомая из универа позвала в небольшую аудиторскую фирму на подработку.
— Документы сортировать, бумажки носить, ничего сложного. Денег немного, но опыт зато, — сказала та.
Настя согласилась, даже не думая.
Сначала бегала за всеми с папками, потом сама начала что-то понимать, подсказывать. Начальница, строгая женщина по имени Галина Викторовна, заметила её старания.
— Сидорова, — сказала она как-то, — не тормози. Вижу, соображаешь. Если будешь пахать — дойдёшь далеко. Только не ной и не хлюпай. Работа любит тех, кто держится зубами.
Настя кивнула. С тех пор работала по двенадцать часов, приходила домой выжатая, но довольная. Впервые в жизни чувствовала, что растёт.
Весной получила первую серьёзную зарплату — сорок две тысячи. Казалось, целое состояние. Взяла себе пальто, телефон получше, перевела остаток родителям.
Мама перезвонила вечером, голос дрожал:
— Настенька, доченька, ну ты у меня умница. Я ведь знала, что справишься.
Настя слушала, и ком стоял в горле. Хотелось рассказать, как тяжело было, как хотелось всё бросить, но не смогла — не хотела жалости. Просто сказала:
— Всё хорошо, мам. Я держусь.
Через пару лет она уже снимала однушку. Маленькую, но чистую, с белыми стенами и новым диваном. Купила чайник, занавески, лампу — и почувствовала: вот, теперь это дом.
Работа шла в гору. Галина Викторовна повысила Настю до младшего специалиста. Потом ещё выше. Деньги появились, уверенность тоже.
Но с Сашей как-то не сложилось. Он предлагал переехать к нему, говорил:
— Я устал один. Ты у меня, как весна после зимы.
Настя молчала. Не могла решиться. Боялась снова потерять себя в отношениях, снова стать чьей-то «женой при муже».
— Понимаешь, Саша, я только-только на ноги встала. Мне сейчас нельзя снова рушить всё, — сказала она ему однажды.
Он кивнул:
— Понимаю. Но знай, я рядом, если что.
И ушёл. Без ссор, без упрёков. Просто тихо. Настя тогда впервые поняла, что не все мужчины как Игорь. Есть и такие, кто просто уважают.
Шли годы. Настя работала, училась на курсах, копила. На Новый год купила себе золотое кольцо — не ради красоты, а как символ. «Я сама себя выбрала», — сказала тогда Ларисе, когда та спросила.
— Вот это правильно, — одобрила та. — Пока себя не выберешь, никто не выберет.
Через четыре года Настя уже получала сто тысяч. Купила машину — старенькую, но надёжную. Сняла квартиру поближе к офису. С утра — кофе, макияж, деловой костюм. Вечером — отчёты, звонки, новые проекты. Иногда думала: «Вот бы Игорь сейчас посмотрел». Потом отмахивалась.
И всё-таки где-то внутри сидело то ощущение — недосказанность, незавершённость. Как будто история не закончена, просто поставлена на паузу.
Однажды осенью, возвращаясь домой, Настя встретила Марину Петровну. Та стояла у остановки, в дорогом пальто, но усталая, осунувшаяся.
— Настенька? — удивилась она. — Господи, не узнать! Постройнела, похорошела. А где живёшь теперь?
— Тут рядом, — спокойно ответила Настя. — Работаю недалеко.
— Работаешь? — оживилась свекровь. — Ну, слава Богу. А то Игорь всё говорит — не знаю, где она, не слышно. Я думала, ты за границу уехала.
Настя усмехнулась:
— Нет, просто живу тихо. Без лишнего шума.
— А… Игоря не хочешь увидеть? Он… ну, неважно себя чувствует.
Настя посмотрела прямо в глаза:
— Он тогда тоже себя чувствовал неважно, когда вы вдвоём меня из дома выкинули.
Марина Петровна отвела взгляд, вздохнула:
— Ну, молодые были, горячие. Он теперь другой. Всё понял. Говорит, если бы можно было вернуть время…
— Не стоит, — перебила Настя. — Пусть живёт. Я тоже всё поняла.
— Настенька, ну ты не сердись.
— Я и не сержусь, — тихо сказала Настя. — Просто помню.
Она ушла, не оглядываясь. Только где-то внутри что-то перевернулось. Старое, но не забытое.
Зимой Настя купила квартиру в ипотеку. Однокомнатную, в новостройке, с большими окнами и балконом. Делала ремонт своими руками, красила стены по вечерам. Когда закончила, включила свет и долго стояла посреди комнаты. Никаких мужей, матерей, криков — только тишина и запах краски.
В тот момент она поняла: всё, вот теперь точно вылезла из ямы.
Шло время. Работа, новые проекты, поездки. Настя не жаловалась. Да, иногда скучно одной, но зато спокойно.
Пока однажды, в один холодный октябрьский вечер, когда за окном моросил дождь, в дверь не позвонили.
Она посмотрела в глазок — и сердце замерло.
На площадке стоял Игорь.
Игорь стоял в дверях, как чужой.
Не тот, каким Настя помнила. Постаревший, с серыми висками, осунувшийся. Взгляд — усталый, будто за эти годы его тоже помотало.
На нём было простое пальто, под глазами — тени.
— Привет, Настя, — сказал он негромко.
— Привет, — ответила она, не открывая дверь до конца.
Пауза.
Он переминался с ноги на ногу, руки в карманах.
— Можно зайти? Минут на пять, — спросил он.
Настя немного подумала и всё-таки кивнула:
— Ладно, проходи. Только без «давай вспомним».
Он шагнул в квартиру. Огляделся.
— Уютно у тебя.
— Сама делала, — коротко ответила она.
Наступило молчание. Только капли дождя стучали по подоконнику.
Игорь сел на край стула, потёр ладони.
— Я долго собирался прийти. Думал, не примешь.
— Я и не должна была, — спокойно сказала Настя. — Но любопытство победило. Что тебе нужно?
Он вздохнул, посмотрел в окно.
— Знаешь… я тогда был дурак. Реально дурак. Слушал всех, кроме себя. Мать, друзей… Все советовали, мол, «не тянет она тебя вниз», «ищи другую». А я поверил. А потом понял, что ты — единственная, кто был рядом по-настоящему. Только поздно понял.
Настя слушала, не перебивая.
— И что теперь? — тихо спросила. — Пришёл извиниться? Или вернуть всё назад?
— Не знаю. Просто… хотел тебя увидеть. Узнать, как ты.
— Как видишь — жива, не спилась, не пропала. Даже квартиру купила.
Он грустно улыбнулся:
— Я знаю. Мама рассказывала. Говорит, ты молодец.
— Странно слышать это от неё, — усмехнулась Настя. — Тогда она другой текст читала.
Игорь кивнул, виновато.
— Она теперь жалеет. Мы оба жалеем.
— Поздно, — сказала Настя. — Понимаешь? Поздно.
Он замолчал. Потом поднял глаза:
— Я развёлся.
— А я нет, — сухо сказала Настя. — Я просто живу.
— Я не жду, что ты простишь. Просто… мне снится, как ты уходишь. С вещами, в той синей куртке. И я стою, молчу. Каждый раз хочу сказать «останься», но не успеваю.
Настя тихо рассмеялась, но смех был горьким:
— А я иногда просыпалась от того же сна. Только там я не ухожу — стою, жду, что ты скажешь хоть что-то. И не дождалась.
Они оба замолчали.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я думала, что если когда-нибудь ты появишься, я сорвусь. Накричу, заплачу, спрошу «почему». А сейчас… нет. Ни слёз, ни злости. Просто пусто.
— Это, наверное, и есть прощение, — сказал он тихо.
— Нет, — покачала она головой. — Это — равнодушие.
Он опустил взгляд.
— Я тебя всё ещё люблю, Настя.
— А я тебя — нет, — ответила она спокойно. — Но я благодарна.
— За что?
— За то, что выгнал тогда. Если бы не ты, я бы не узнала, кто я такая. Не научилась бы жить. Не поверила бы, что могу сама.
Он закрыл глаза, будто от боли.
— Значит, совсем ничего не осталось?
— Остались воспоминания, — мягко сказала Настя. — Но я больше не живу ими.
Игорь медленно поднялся.
— Понял. Ладно… Спасибо, что пустила.
— Не за что.
Он направился к двери, остановился, повернулся:
— Если вдруг когда-нибудь…
— Нет, — перебила она. — Не если. Никогда.
Он кивнул.
— Береги себя.
— Ты тоже, Игорь.
Дверь закрылась.
Щёлкнул замок.
Настя постояла минуту, потом подошла к окну. Дождь всё ещё моросил, по стеклу стекали тонкие струйки воды.
Она взяла чашку, сделала глоток остывшего чая и вдруг почувствовала — лёгкость.