Глава 7. Король Одессы
Одесский оперный театр сиял. Настоящая жемчужина у моря, он бросал вызов самому времени. Вокруг, в семнадцатом году, рушилась целая империя, а здесь, за его массивными дверями, царила незыблемая, почти оскорбительная в своей надменности роскошь.
В воздухе смешивались ароматы. Густой запах старого бархата, сладковатой пудры и терпких французских духов спорил с едва уловимым, призрачным духом закулисья — пылью веков и мышиными гнездами.
Цирля Аверман вместе с отцом, Зельманом, шагнула в гудящий, как улей, вестибюль. Их привычный мир, сотканный из шелеста книжных страниц и покоя тихих гостиных, остался за порогом дома. Здесь начиналась иная территория. Территория Моисея Винницкого.
Публика в фойе пугала сильнее любой уличной толпы. Под колким сиянием хрустальных люстр смешалось несочетаемое. Бледные дамы в бриллиантах, еще не проданных за муку, испуганно жались к стенам, с немым ужасом взирая на новых властителей города.
А «властители» — комиссары в скрипучих кожаных куртках и матросы с тяжелыми маузерами на поясах — ступали по мраморным плитам с развязной уверенностью завоевателей.
Воздух был наэлектризован страхом и пропитан запахом шампанского.
— Цирля… дитя мое… — прошептал Зельман Аверман, судорожно теребя манжету. — Может, вернемся? Скажем, тебе нездоровится?
— Поздно, папа, — ровно ответила Цирля.
Она была бледна, но ее спокойствие походило на натянутую струну. Темно-синее бархатное платье, ее лучшее, сидело на ней как броня. Она пришла сюда не в гости. Она явилась на поединок. «Вы хотите „Кармен“? Вы ее получите».
В тот же миг из толпы бесшумно, словно тени, вынырнули двое. Костюмы приличные, но выправка и цепкий, оценивающий взгляд выдавали в них людей Япончика.
— Господин Аверман. Мадемуазель. — Один из них, с волосами, гладко зализанными бриолином, едва заметно поклонился. — Моисей Вольфович ожидает вас в ложе. Прошу.
Это был не вопрос. Это был приказ. Он двинулся вперед, и толпа — и старая, и новая — расступилась перед ними, как речная вода перед ледоколом. За спиной понесся ядовитый шепот. Все знали, к кому и зачем ведут эту красивую девушку.
Их привели не просто в ложу. Их ввели в сердце театра — в центральную, «царскую» ложу, нависавшую над партером, словно капитанский мостик. Дверь беззвучно открылась.
В ложе царили полумрак и густой аромат дорогого табака. Из кресла им навстречу поднялся Мишка Япончик.
Цирля на мгновение замерла. Она ждала увидеть налетчика в кепке, наглого короля Молдаванки. Но этот был другим.
Безупречный черный фрак, ослепительно-белая манишка, строгий галстук. Короткая, аккуратная стрижка. Ничего общего с тем образом из кабаре. Холодный, лощеный, выверенный, как европейский банкир. Только глаза. Его дьявольские, раскосые, темные глаза смотрели в самую душу.
— Зельман Исаевич, — голос его был тих и бархатен. Он протянул руку отцу. — Я так рад, что вы приняли мое приглашение.
Зельман Аверман коснулся протянутой ладони, будто раскаленного железа.
— Моисей Вольфович… Какая честь…
— Прошу, — Япончик указал на кресла в первом ряду.
Затем он развернулся к Цирле. Он смотрел на нее долго, изучающе. Не так, как тот матрос, — не раздевая взглядом, не пожирая. Он разглядывал ее с холодным вниманием ученого, который намерен препарировать невероятно сложный и красивый механизм.
— Цирля, — произнес он так тихо, что услышала только она. — Вы сегодня ослепительны.
Он не стал целовать ей руку. Он просто отступил на шаг, давая пройти. За спиной бесшумно щелкнул замок. Сенька Псаломщик и остальные остались за дверью. В ложе их было трое.
Зельман Аверман примостился на самый краешек кресла, боясь дышать. Цирля же села с прямой спиной, расправив плечи, и демонстративно взяла в руки бинокль. Она уставилась на сцену, не удостоив Япончика и взглядом. Мишка сел чуть сзади, сбоку от нее.
В зале погас свет. Дирижер взмахнул палочкой. Оркестр взорвался тревожными и страстными аккордами увертюры. «Кармен» началась.
Первый акт прошел в невыносимом, звенящем напряжении. На сцене цыганка Кармен соблазняла и губила солдата Хозе. Она пела о свободной любви, швыряла ему под ноги цветок, смеялась над его честью.
Цирля смотрела, вцепившись пальцами в бархатный барьер ложи так, что ногти побелели. Она видела на сцене себя. Вот она — дикая, свободная, непокорная. А вот он, Хозе. Солдат, представитель закона, который она презирает.
Но здесь, в ложе, все было наоборот. Тот, кто сидел за ее спиной, не был солдатом. Он и был анархия. Та самая дикая, неуправляемая стихия, что пришла взять свое. Она физически ощущала его тяжелый, изучающий взгляд на своем затылке. Он не смотрел на сцену. Ни разу. Он смотрел на нее.
Он не торопился. Король Одессы находился на своей территории. И он был терпелив.
Цирля пыталась утонуть в музыке, но страстная, роковая мелодия Бизе лишь подчеркивала абсурд и ужас происходящего. Ее отец рядом, казалось, и вовсе перестал дышать.
Когда занавес рухнул и в зале вспыхнул свет, Зельман Аверман вздрогнул, как от выстрела.
Антракт. В дверь ложи тут же деликатно постучали. Сенька Псаломщик внес серебряный поднос с шампанским и фруктами.
— Моисей Вольфович, к вам тут… — начал он.
— Никого, — коротко бросил Япончик. — Мы заняты.
Сенька безмолвно разлил игристое по трем хрустальным бокалам и так же бесшумно испарился. Мишка взял бокал и протянул его Зельману.
— Выпейте, господин Аверман. Вы очень бледны.
Старик дрожащей рукой принял бокал. Япончик протянул второй Цирле. Она не шелохнулась.
— Я не пью шампанского.
— А что вы пьете?
— Чай. Дома.
Мишка усмехнулся, ставя ее нетронутый бокал на столик.
— Как скажете.
Он сел напротив. Голос его стал твердым, деловым.
— Господин Аверман, мы с вами люди серьезные. Не будем ходить вокруг да около.
Зельман Исаевич вжал голову в плечи.
— Ваша дочь — это сокровище. — Мишка смотрел не на отца, а прямо на Цирлю. — Редкая вещь в наше смутное время. Настоящая. А я привык, чтобы все лучшее в этом городе принадлежало мне.
Сердце Цирли пропустило удар. Отец поперхнулся шампанским.
— Я… я не совсем понимаю…
— Все вы понимаете, — мягко, почти ласково сказал Япончик. — Я прошу у вас руки вашей дочери.
Тишина в роскошной ложе стала такой плотной, что, казалось, в ней утонул весь шум театра. Зельман Аверман смотрел на Япончика с отчаянным ужасом загнанного зверя. Отказать — подписать смертный приговор себе, дочери, всему роду. Согласиться — отдать свое единственное дитя в руки чудовища.
— Моисей Вольфович… Это… это такая честь… — пролепетал он. — Но Цирля… она…
— Папа!
Голос Цирли разрезал тишину, как удар хлыста. Она встала. Бледная, яростная. Ее внутренняя Кармен вышла на сцену.
— Папа, замолчите. — Она в упор посмотрела на Япончика. — Моисей Вольфович, в моем доме, очевидно, такие вопросы решаю я сама.
Зельман Аверман зажмурился в ожидании выстрела. Но Мишка Япончик не рассердился. Он медленно поднялся, глядя на нее снизу вверх. И в его темных глазах на миг сверкнуло… неподдельное восхищение.
— Зельман Исаевич, — сказал он, не отрывая взгляда от Цирли. — Будьте так добры. Оставьте нас. Пройдитесь по фойе, вам полезно подышать. Сенька вас проводит.
Отец с мольбой посмотрел на дочь.
— Иди, папа, — твердо произнесла она. — Я справлюсь.
Старик, пошатываясь, выскользнул из ложи. Дверь за ним тихо закрылась. Они остались одни. Внизу, в партере, гудела праздная толпа. Здесь, в красном бархатном коконе, звенела тишина.
— Вы затеяли опасную игру, Моисей, — первой нарушила ее она.
— Это единственная игра, в которую стоит играть.
— Вы думаете, что можете купить всё? Что раз вы спасли нас от тех бандитов, я теперь ваша должница?
— Я так не думаю, — он сделал шаг к ней. — Я знаю, что вы меня ненавидите.
— Я вас не ненавижу, — процедила она. — Я вас презираю.
— Это одно и то же.
— Нет. Ненависть — это страсть. А презрение — брезгливость. Вы и тот матрос в кабаре — просто пауки в одной банке. Просто вы оказались крупнее и сожрали того, что поменьше.
Он остановился в шаге от нее.
— И вы добровольно пришли в логово к пауку?
— Я пришла потребовать, чтобы вы оставили мою семью в покое.
— Я оставлю, — кивнул он. — Что вы хотите взамен? Деньги? — он тихо, без веселья рассмеялся. — У меня их больше, чем у всего этого театра вместе взятого.
— Тогда что?
Он посмотрел ей в глаза, и в этот миг вся его напускная, бандитская шелуха слетела. Перед ней стоял уставший, смертельно опасный и до крика одинокий человек.
— Вас, — сказал он просто. — Я смотрю на вас и вижу… жизнь. Вы единственная в этом проклятом городе, кто не боится смотреть мне прямо в глаза. Остальные либо лебезят, как ваш отец, либо трясутся от страха. Они — пыль под ногами. А вы — огонь.
— И вы хотите этот огонь потушить?
— Я хочу возле него согреться.
Цирля отшатнулась. Это было страшнее любой угрозы. Это было похоже на правду.
— Я никогда не буду вашей, — прошептала она.
— Будете. — Его уверенность была абсолютной, как приговор. — Потому что вы такая же, как я. Вы презираете этот трусливый мир. Вы хотите дышать полной грудью. А с ними, — он кивнул в сторону партера, — вы задохнетесь. Они либо растопчут вас, либо вы сами превратитесь в такую же серую пыль.
Он сделал еще один шаг. Она уперлась спиной в прохладную бархатную стену.
— Я не хочу вас ломать, Цирля. Я не хочу вас пугать.
— Вы уже это сделали!
— Я хочу, чтобы вы стояли рядом со мной. — Его голос стал низким, почти гипнотическим. — Этот город — мой. А Королю нужна Королева.
Прозвенел звонок, призывая публику на второй акт. Второе действие «Кармен». Действие, где страсть сменяется предательством и ведет к гибели.
Мишка Япончик отступил на шаг.
— Я не предлагаю вам золотую клетку, Цирля. Я предлагаю трон.
Он открыл дверь ложи и вышел первым, оставив ее одну в оглушительной тишине. Цирля смотрела ему вслед, и ее била крупная дрожь. Она пришла сюда играть Кармен, чтобы бросить вызов и гордо уйти. А он предложил ей стать Эскамильо — и править этим балом вместе с ним.
Она посмотрела вниз, на сцену, откуда уже начинала греметь музыка. Медленно, словно во сне, она поправила платье и шагнула из ложи в гулкий коридор.
🤓 Спасибо, что читаете и поддерживаете. Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение этой необыкновенной истории.