Часть 2
Следующие дни для Веры Николаевны окрасились в цвета, которых не было в ее жизни уже много лет. Она ловила себя на том, что напевает, готовя утренний кофе, что дольше обычного стоит перед зеркалом, подбирая одежду, что замечает оттенки неба и запахи приближающейся весны.
Они встретились с Леонидом через два дня — в маленьком кафе недалеко от университета, где Вера Николаевна никогда прежде не бывала, опасаясь столкнуться со студентами или коллегами. Теперь эта осторожность казалась ей нелепой. Что страшного в том, что ее увидят пьющей кофе с мужчиной? Разве не имеет она права на этот простой человеческий жест — сидеть напротив кого-то, кто смотрит на нее с интересом?
Леонид принес ей книгу — редкое издание писем Флобера, которое нашел в букинистическом магазине.
— Я подумал о вас, когда увидел ее, — сказал он, и в этих простых словах Вера Николаевна услышала то, что так долго отсутствовало в ее жизни: признание ее существования в мыслях другого человека.
Они гуляли по городу, как туристы, открывая места, которые Вера Николаевна, прожившая здесь всю жизнь, никогда не замечала: маленькую часовню, спрятанную во дворе старинного особняка; антикварную лавку, где продавались механические музыкальные шкатулки; кондитерскую с витражными окнами, где пекли пирожные по рецептам начала прошлого века.
В субботу он пригласил ее в консерваторию на концерт французской музыки. Вера Николаевна надела темно-синее платье, которое годами висело в шкафу, ожидая особого случая, и гранатовый шарф, ставший теперь чем-то вроде талисмана.
— Вы прекрасны, — сказал Леонид, когда увидел ее, и в его глазах было такое искреннее восхищение, что Вера Николаевна поверила ему, хотя зеркало говорило ей о морщинках и седых корнях волос.
После концерта они ужинали в ресторане с видом на реку. Леонид рассказывал о своих путешествиях, о маленьких городках Прованса, о рыбацких деревушках Бретани, о горных тропах Пиренеев. Он говорил так, словно приглашал ее в эти места, словно они могли вместе увидеть лавандовые поля и средиземноморские закаты.
— Почему вы никогда не приехали в Париж? — спросил он вдруг. — Вы так любите французскую литературу, так хорошо знаете язык.
Вера Николаевна опустила глаза. Как объяснить ему, что жизнь состоит из маленьких отказов, которые со временем превращаются в большие непреодолимые стены? Как рассказать о матери, требовавшей постоянного присутствия, о страхе перед неизвестностью, о привычке откладывать счастье на потом, пока это "потом" не превратилось в "никогда"?
— Всегда находились причины остаться, — сказала она наконец. — А потом я привыкла к мысли, что некоторые места лучше знать по книгам. Реальность часто разочаровывает.
— Но иногда она превосходит ожидания, — возразил Леонид, накрывая ее руку своей. — Иногда нужно рискнуть, чтобы узнать.
В его прикосновении не было требовательности, только тепло и обещание. Вера Николаевна не отняла руки.
Когда он провожал ее домой, начался снег — крупные хлопья кружились в свете фонарей, превращая обычную московскую улицу в сказочную декорацию. Они шли медленно, и снежинки таяли на их волосах и одежде.
У подъезда Леонид остановился и посмотрел на нее так, словно хотел запомнить каждую черту ее лица.
— Вера, — сказал он, впервые называя ее просто по имени, без отчества, — я хочу показать вам Париж. Настоящий Париж. Поедемте со мной, когда я вернусь туда. На неделю, на месяц — сколько захотите.
Она должна была ответить, что это невозможно, что у нее лекции, обязательства, что она не может вот так сорваться с места по прихоти. Должна была сказать, что они едва знают друг друга, что она слишком стара для авантюр, что ее жизнь давно расписана по часам и в ней нет места для спонтанных решений.
Но вместо этого она услышала свой голос:
— Я подумаю.
И это "подумаю" было ближе к "да", чем все, что она говорила за последние двадцать лет.
Он поцеловал ее — легко, почти невесомо, но в этом поцелуе было больше нежности, чем во всех прикосновениях, которые она помнила. Снежинки падали на их лица, тая от тепла.
— Спокойной ночи, Вера, — сказал он. — Я позвоню завтра.
Она поднялась в квартиру, чувствуя себя невесомой, словно могла взлететь, как те снежинки за окном. В темной прихожей она не стала включать свет, просто стояла, прислушиваясь к биению своего сердца.
Телефонный звонок разрушил очарование момента. Вера Николаевна вздрогнула — кто мог звонить так поздно? Она сняла трубку и услышала голос Маргариты Львовны, соседки:
— Верочка, извини за поздний звонок. Я видела, как ты вернулась, и решила предупредить. Звонила твоя племянница из Канады, очень взволнованная. Что-то случилось с твоей сестрой, она в больнице. Катя просила тебя срочно перезвонить, не важно, в какое время.
Мир, только что наполненный снежинками и обещанием, сузился до холодной тяжести в груди. Вера Николаевна поблагодарила соседку и, не снимая пальто, набрала международный номер.
Катя ответила сразу, словно сидела у телефона:
— Тетя Вера? Наконец-то! Мама в больнице, у нее инсульт. Врачи говорят, состояние стабильное, но... ей будет нужен постоянный уход. Я не могу сейчас приехать в Россию — у меня маленький ребенок, работа. Ты единственная, кто может помочь.
Вера Николаевна слушала голос племянницы, и с каждым словом чувствовала, как стены ее жизни, ненадолго раздвинувшиеся, снова смыкаются вокруг нее. Сестра, с которой они не были особенно близки, но которая оставалась единственным родным человеком. Долг, который невозможно игнорировать.
— Конечно, Катенька, — сказала она. — Я все устрою. Не волнуйся.
После разговора Вера Николаевна сидела в темноте, все еще в пальто, с гранатовым шарфом на шее. За окном продолжал падать снег, безразличный к человеческим драмам.
Утром она позвонила в деканат и договорилась о внеплановом отпуске. Потом собрала чемодан — тот самый, с которым когда-то собиралась поехать в несостоявшееся путешествие с Сергеем Петровичем. Чемодан был старый, но крепкий, как и она сама.
Когда позвонил Леонид, она не знала, что сказать ему. Как объяснить, что судьба снова вмешалась, снова отложила ее счастье на потом?
— Мне нужно уехать, — сказала она наконец. — Моя сестра в больнице, в Петербурге. Я не знаю, когда вернусь.
В трубке повисла пауза.
— Я понимаю, — сказал он наконец. — Могу я чем-то помочь?
— Нет, спасибо. Это семейное.
Еще одна пауза.
— Вера, я буду ждать вашего возвращения. Сколько потребуется.
Она закрыла глаза, представляя его лицо, серьезное и открытое.
— Не надо, Леонид. Я не знаю, сколько времени это займет. Месяцы, возможно, годы. Вы вернетесь в Париж, к своей жизни. Так будет правильно.
— А как же Париж? Наш Париж?
Вера Николаевна посмотрела в окно, где снег превратился в дождь, смывающий все следы вчерашней сказки.
— Париж никуда не денется, — сказала она тихо. — Он будет ждать. Как ждал все эти годы.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Потом сняла гранатовый шарф и аккуратно сложила его в чемодан, между стопками белья и книгой писем Флобера, которую подарил ей Леонид.
Поезд в Петербург отходил вечером. Вера Николаевна сидела у окна, глядя на проплывающие мимо пригороды Москвы, постепенно растворяющиеся в сумерках. В купе с ней ехала молодая женщина с ребенком — мальчиком лет пяти, который без умолку болтал о динозаврах и супергероях, пока не уснул, свернувшись калачиком на нижней полке.
— Извините за шум, — улыбнулась мать. — Егор очень общительный.
— Ничего, — ответила Вера Николаевна. — Дети должны говорить. Это взрослые учатся молчать.
Она достала книгу — письма Флобера — но не смогла сосредоточиться на тексте. Буквы расплывались перед глазами, складываясь не в слова великого писателя, а в лицо Леонида, в его глаза, смотревшие на нее с надеждой и нежностью.
Перед отъездом она оставила ему записку у консьержки — старомодный жест, который, как ей казалось, он оценит. Несколько строк, объясняющих ситуацию, и просьба не ждать. "Некоторым встречам лучше оставаться краткими, — написала она. — Так они сохраняют свою целостность в памяти, не разбавленные буднями и разочарованиями".
Петербург встретил ее промозглым ветром и моросящим дождем. Такси довезло до больницы — огромного серого здания сталинской постройки, где пахло хлоркой и безнадежностью.
Сестра лежала в палате на четверых — маленькая, высохшая, с желтоватым лицом, на котором болезнь прочертила новые морщины. Правая сторона тела была парализована, речь нарушена. Она узнала Веру, попыталась улыбнуться перекошенным ртом, и в ее глазах промелькнуло что-то — то ли благодарность, то ли смирение.
— Ничего, Танечка, — сказала Вера Николаевна, беря сестру за руку. — Теперь я здесь. Все будет хорошо.
Следующие дни превратились в бесконечную череду разговоров с врачами, оформления документов, поисков сиделки. Вера Николаевна сняла квартиру недалеко от больницы — маленькую, с видом на глухую стену соседнего дома, но чистую и тихую.
Она звонила в Москву, договаривалась о дистанционной работе, о пересылке вещей, о том, чтобы соседка поливала цветы в ее квартире. Жизнь, только начавшая обретать новые краски, снова выцветала до привычных серых тонов.
Иногда, в редкие минуты отдыха, сидя в больничном коридоре или в кафе напротив, она позволяла себе думать о Леониде. Интересно, получил ли он ее записку? Пытался ли звонить? Или просто принял ее решение, как принимают неизбежность дождя или наступления ночи?
Однажды, возвращаясь из больницы, она увидела в витрине книжного магазина томик стихов Верлена — точно такой же, какой Леонид когда-то оставил на ее столе с засушенным жасмином. Она зашла и купила его, сама не зная зачем.
Вечером, в съемной квартире, пахнущей чужой жизнью, она открыла книгу и начала читать вслух, как читала своим студентам:
" I pleure dans mon coeur
Comme il pleut sur la ville.
Quelle est cette langueur
Qui penetre mon coeur?"
" Плачет в сердце моем,
Как над городом дождь.
Что же ночью и днем
Плачет в сердце моем?." — перевела она шепотом и закрыла глаза.
Прошел месяц. Татьяну выписали из больницы, и теперь Вера Николаевна ухаживала за ней в съемной квартире, превратившейся в подобие больничной палаты: с ходунками, специальным креслом, таблетками, расставленными по часам приема.
Сестра медленно восстанавливалась. Речь становилась яснее, движения — увереннее. Но врачи говорили, что полного восстановления ждать не стоит, что ей всегда будет нужна помощь.
— Прости, — сказала однажды Татьяна, когда Вера помогала ей умыться. — Я разрушила твою жизнь.
— Что ты, Танечка, — возразила Вера Николаевна. — Какая у меня была жизнь? Лекции, книги, одиночество. Ничего не изменилось.
Но это была ложь. Изменилось все. Теперь она знала, что могло быть иначе. Что где-то существовал Париж, который она могла увидеть глазами человека, любящего этот город. Что существовал мужчина, смотревший на нее так, словно она была чудом. Что существовала возможность другой жизни — не лучшей, не худшей, просто другой.
В начале мая, когда Петербург расцвел белыми ночами и сиренью, Вера Николаевна получила письмо. Обычное, бумажное, с московским штемпелем. Почерк на конверте был незнакомым, но что-то в нем заставило ее сердце забиться чаще.
Она открыла конверт в парке, сидя на скамейке, пока сестра дремала дома под присмотром приходящей сиделки.
"Дорогая Вера,
Я долго думал, стоит ли писать Вам. Возможно, Вы уже забыли наши встречи, которые для меня стали самым ярким событием за многие годы. Возможно, Вы не хотите, чтобы я нарушал Ваше уединение. Если так, просто не отвечайте на это письмо.
Я вернулся в Париж месяц назад. Город встретил меня весной и дождями — как всегда. Но теперь я вижу его иначе. Я хожу по улицам и думаю: понравился бы Вам этот маленький книжный магазин? Улыбнулись бы Вы, увидев эту странную скульптуру? Что бы Вы сказали об этом кафе, где подают лучший в мире горячий шоколад?
Я не прошу Вас бросить все и приехать. Я понимаю, что у Вас обязательства, которые Вы не можете и не должны игнорировать. Но я хочу, чтобы Вы знали: Париж ждет Вас. И я жду.
Если когда-нибудь обстоятельства изменятся, если Вы сможете приехать — хотя бы ненадолго — напишите мне. Или просто появитесь на пороге моего дома. Адрес на конверте.
С неизменной нежностью,
Леонид"
К письму была приложена фотография — маленькая площадь, окруженная старинными домами, с фонтаном посередине и цветущими каштанами. На обороте надпись: "Place de la Contrescarpe — здесь подают лучший кофе в Латинском квартале. Столик для Вас всегда зарезервирован".
Вера Николаевна долго смотрела на фотографию, поглаживая пальцем глянцевую поверхность, словно могла почувствовать шероховатость брусчатки, прохладу каменной скамьи, аромат цветущих деревьев.
Потом аккуратно сложила письмо, вернула в конверт и спрятала в сумку. Она не будет отвечать. Не сейчас. Может быть, никогда. Но она сохранит это письмо, как сохраняют засушенный цветок между страницами любимой книги — напоминание о том, что жизнь иногда предлагает неожиданные повороты, даже когда кажется, что все дороги уже пройдены.
ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ:
😽Читайте другие статьи на канале💗
👇 Присоединяйтесь к сообществу в Telegram:
https://t.me/anybookyouneed
🐱☝️Читайте бесплатно на сайте автора: