Часть 3
Лето в Петербурге выдалось жарким. Татьяна окрепла настолько, что могла самостоятельно передвигаться по квартире с помощью трости. Они с Верой Николаевной выработали определенный ритм совместной жизни — не слишком обременительный для обеих. По вечерам Вера читала вслух — русскую классику, которую сестра любила, или французские романы в собственном переводе.
В августе позвонила Катя из Канады:
— Тетя Вера, как вы там? Как мама?
— Гораздо лучше, — ответила Вера Николаевна. — Врачи довольны прогрессом.
— Я хочу приехать на Рождество, — сказала племянница. — С мужем и Мишей. Мама еще не видела внука.
— Это будет замечательно, Катенька.
— И еще... Мы с Павлом думали... Может быть, маме стоит переехать к нам? В Канаду? Здесь отличная медицина, реабилитация. И мы сможем помогать.
Вера Николаевна молчала, не зная, что ответить. Мысль о том, что сестра уедет, что она снова останется одна, вызвала неожиданное чувство пустоты. Она привыкла к их совместной жизни, к тихим вечерам, к разговорам о прошлом.
— Тетя Вера? Ты здесь?
— Да, Катя. Это... хорошая идея. Но нужно спросить у мамы. Это ее решение.
— Конечно, — согласилась племянница. — Поговори с ней, пожалуйста. И... тетя Вера?
— Да?
— Спасибо тебе. За всё. Я знаю, ты оставила свою жизнь в Москве ради мамы.
Вера Николаевна улыбнулась в трубку:
— У меня не было там ничего, что нельзя было бы оставить.
Это была ложь, ставшая почти правдой от частого повторения.
Вечером она рассказала сестре о звонке Кати и ее предложении. Татьяна долго молчала, глядя в окно на закатное небо, окрашивающее стены домов напротив в розовый цвет.
— Я боюсь, Вера, — сказала она наконец. — Боюсь быть обузой для них. Молодая семья, маленький ребенок... Им и без меня непросто.
— Катя не предложила бы, если бы не была уверена, — возразила Вера Николаевна. — И подумай о внуке. Ты сможешь видеть, как он растет.
Татьяна повернулась к ней, и в ее глазах Вера увидела понимание:
— А как же ты? Что будет с тобой, если я уеду?
Вера Николаевна пожала плечами:
— Вернусь в Москву. Буду преподавать. Всё как прежде.
— Как прежде, — эхом отозвалась Татьяна. — А ты этого хочешь? Вернуться к прежней жизни?
Вера Николаевна отвернулась, делая вид, что поправляет скатерть на столе:
— Какая разница, чего я хочу? Жизнь идет своим чередом.
— Верочка, — голос сестры стал мягче, — ты всегда была такой. Еще в детстве. Всегда ставила чужие желания выше своих. Всегда отказывалась от того, чего действительно хотела.
— Это называется ответственность, Таня.
— Это называется страх, — возразила сестра. — Страх жить полной жизнью. Страх рисковать и ошибаться.
Вера Николаевна резко повернулась:
— Что ты знаешь о моей жизни? Мы не виделись годами!
— Я знаю, что ты никогда не была в Париже, хотя всю жизнь о нем мечтала. Знаю, что ты отказалась от аспирантуры в Сорбонне, потому что мама заболела. Знаю, что ты не вышла замуж за Сергея, потому что он хотел уехать из Москвы, а ты боялась оставить родителей.
Вера Николаевна смотрела на сестру широко раскрытыми глазами:
— Откуда ты...
— Мама рассказывала. Перед смертью. Она чувствовала себя виноватой за то, что ты пожертвовала своей жизнью ради нее.
Вера Николаевна опустилась на стул, чувствуя внезапную слабость в коленях:
— Это был мой выбор. Всегда.
— Выбор, продиктованный страхом, — мягко сказала Татьяна. — Страхом разочаровать других. Страхом перемен.
Они молчали. За окном стемнело, и в комнате остался только отблеск уличного фонаря, превращающий их лица в размытые силуэты.
— В Москве я встретила человека, — сказала вдруг Вера Николаевна. — Перед отъездом сюда.
Татьяна не выглядела удивленной:
— И?
— Он... предложил мне поехать с ним в Париж.
— А ты?
— Я уехала к тебе. Как видишь.
Татьяна протянула руку и коснулась ладони сестры:
— И теперь жалеешь?
Вера Николаевна покачала головой:
— Нет. Я не могла поступить иначе.
— Могла, — возразила Татьяна. — Но не позволила себе. Как всегда.
— Он писал мне, — продолжила Вера Николаевна, словно не слыша. — Сказал, что будет ждать. Что Париж будет ждать.
— И что ты ответила?
— Ничего. Я не ответила.
Татьяна вздохнула:
— Вера, мне шестьдесят два года. У меня был инсульт. Я смотрела смерти в глаза и поняла одну простую вещь: жизнь слишком коротка для страха. Слишком драгоценна для отказов от счастья.
Вера Николаевна молчала.
— Я поеду в Канаду, — решительно сказала Татьяна. — К дочери и внуку. А ты поедешь в свой Париж. К человеку, который ждет тебя.
— Таня, это не так просто...
— Это именно так просто, — перебила сестра. — Ты садишься на самолет и летишь. Всё.
— А если... если он уже не ждет? Если это была минутная прихоть? Если я разочаруюсь?
Татьяна улыбнулась:
— Тогда ты хотя бы будешь знать. Не будешь гадать всю оставшуюся жизнь: а что, если?
В ту ночь Вера Николаевна не могла уснуть. Она лежала, глядя в потолок, где играли тени от проезжающих машин, и думала о словах сестры. О страхе, который всегда был с ней — тихий, незаметный спутник, определявший каждое ее решение.
Она думала о Париже — городе, который знала по книгам и фильмам, по рассказам студентов, вернувшихся из поездок, по открыткам, которые коллекционировала в юности. О Сене, текущей под мостами, о Нотр-Даме, о букинистах на набережных, о каштанах в Люксембургском саду.
И о Леониде — человеке, появившемся в ее жизни так неожиданно и предложившем ей то, о чем она перестала мечтать: возможность начать заново, увидеть мир другими глазами, почувствовать себя не просто преподавателем французской литературы, а женщиной, достойной восхищения и любви.
Утром она достала из ящика комода письмо Леонида и перечитала его. Потом села за стол и написала ответ — на бумаге, от руки, как он:
"Дорогой Леонид,
Простите за долгое молчание. Я получила Ваше письмо и фотографию площади Контрэскарп. Она прекрасна, как и все, что Вы мне показали.
Моя сестра поправляется. Осенью она уедет в Канаду, к дочери. А я... я не знаю, что буду делать дальше. Вернуться в Москву, к прежней жизни, кажется невозможным. Словно я уже не та женщина, которая читала лекции о Бодлере и пила чай с соседкой по вечерам.
Вы спрашивали, хочу ли я увидеть Париж. Да, хочу. Всегда хотела. Но боюсь, что реальность разочарует меня после стольких лет ожидания и мечтаний.
Или, что еще страшнее, я разочарую Вас. Я не молода, не красива, не интересна. Я просто женщина, которая слишком долго жила в мире книг, забыв о реальной жизни.
Но если Вы все еще ждете, если предложение остается в силе — я приеду. В октябре, когда Татьяна улетит в Канаду. Ненадолго. Просто увидеть Париж Вашими глазами. Просто понять, что могло бы быть, если бы я не боялась так сильно.
С надеждой,
Вера"
Она запечатала письмо в конверт, надписала адрес, указанный на конверте Леонида, и отнесла на почту в тот же день.
Отправив письмо, она почувствовала странное облегчение, словно сбросила тяжесть, которую носила годами. Что бы ни случилось дальше — она сделала шаг. Маленький шаг в неизвестность, которой так боялась всю жизнь.
Ответ пришел через две недели — не письмом, а телеграммой:
"ЖДУ В ОКТЯБРЕ ТЧК ПЛОЩАДЬ КОНТРЭСКАРП КАФЕ ДЕЗИРЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ В ПОЛДЕНЬ ТЧК БУДУ ЖДАТЬ СКОЛЬКО ПОТРЕБУЕТСЯ ТЧК ЛЕОНИД"
Вера Николаевна улыбнулась, читая эти строки, напечатанные на бланке телеграммы. Было что-то трогательное в этом выборе средства связи — словно Леонид тоже принадлежал к уходящей эпохе, когда слова имели вес, а обещания — значение.
Сентябрь пролетел в хлопотах. Они с Татьяной готовились к ее отъезду — собирали документы для канадской визы, проходили медицинские обследования, паковали вещи. Катя звонила почти каждый день, обсуждая детали переезда, присылала фотографии дома, где будет жить Татьяна — светлой комнаты с видом на сад, специально оборудованной ванной, удобной кровати с ортопедическим матрасом.
— Мы всё подготовили, — говорила она. — Мама будет как в санатории.
Вера Николаевна слушала эти заверения с улыбкой. Она знала, что сестре будет непросто привыкнуть к новой стране, новому языку, новому ритму жизни. Но также знала, что любовь дочери и радость от общения с внуком компенсируют эти трудности.
О своих планах она не говорила ни Кате, ни коллегам в Москве. Только Татьяна знала о письме и телеграмме, о билете на самолет, купленном на 10 октября — через неделю после ее отъезда в Канаду.
— Ты правильно делаешь, — сказала сестра, когда Вера показала ей распечатку электронного билета. — Давно пора.
— Я еду всего на две недели, — напомнила Вера Николаевна. — Это не переезд, просто... визит.
Татьяна улыбнулась:
— Конечно. Просто визит.
В последний вечер перед отъездом сестры они сидели на кухне съемной квартиры, пили чай и говорили о прошлом — о родителях, о детстве в маленьком городке под Псковом, о первых годах в Ленинграде, когда всё казалось возможным.
— Помнишь, как ты мечтала стать балериной? — спросила Татьяна.
Вера Николаевна рассмеялась:
— Господи, я и забыла об этом! Мама водила меня на просмотр в хореографическое училище, но меня не взяли. Сказали, что у меня неправильная форма стопы.
— Ты плакала всю ночь, — вспомнила Татьяна. — А потом решила, что станешь переводчиком и уедешь в Париж.
— И стала преподавателем в Москве, — закончила Вера Николаевна. — Жизнь всегда идет не по плану, правда?
— Не всегда, — возразила Татьяна. — Иногда она дает второй шанс. Как тебе сейчас.
Они обнялись на прощание в аэропорту — две немолодые женщины, похожие и непохожие одновременно, связанные общим прошлым и расходящимися будущими.
— Пиши мне из Парижа, — шепнула Татьяна. — Я хочу знать всё.
— Обещаю, — ответила Вера Николаевна, сдерживая слезы.
Она стояла у стеклянной стены, глядя, как самолет с сестрой на борту отрывается от земли и исчезает в облаках. Странное чувство свободы и одиночества охватило ее. Впервые за долгие месяцы она была предоставлена сама себе, своим решениям, своим страхам и надеждам.
Вернувшись в опустевшую квартиру, Вера Николаевна начала собирать вещи. Она уже уведомила хозяйку о том, что съезжает, договорилась о передаче ключей, оплатила последний месяц аренды.
Что взять с собой в Париж? Она перебирала свой гардероб, понимая, что большая часть вещей не подходит — слишком строгие, слишком темные, слишком... преподавательские. В итоге она сложила в чемодан самое необходимое, добавив гранатовый шарф — тот самый, с которого всё началось.
Накануне отъезда она долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, и думала о том, что ждет ее в Париже. Встретит ли ее Леонид? Узнают ли они друг друга после месяцев разлуки? Не разочаруется ли он, увидев ее — усталую, постаревшую, с новыми морщинками, которые добавили месяцы ухода за сестрой?
А главное — не разочаруется ли она сама? В Париже, в Леониде, в решении, которое приняла вопреки всем своим привычкам и страхам?
Утром она проснулась с ощущением легкости, которого не испытывала давно. Собрала последние вещи, закрыла чемодан, в последний раз оглядела квартиру, ставшую на время домом. Ничего личного не осталось — только пустые стены и мебель, принадлежащая хозяйке.
В аэропорту Вера Николаевна чувствовала себя странно — словно наблюдала за собой со стороны. Вот она сдает багаж, вот проходит паспортный контроль, вот сидит в зале ожидания с книгой на коленях, не читая, просто держа ее как талисман.
Когда объявили посадку, она на мгновение замерла. Последний шанс отступить, вернуться к привычной жизни, к безопасности известного. Но вместо этого она встала, взяла сумку и пошла к выходу на посадку, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.
Полет прошел как в тумане. Вера Николаевна смотрела в иллюминатор на облака, похожие на взбитые сливки, пила предложенный стюардессой чай, механически отвечала на вопросы соседа — молодого бизнесмена, летевшего на конференцию.
— Первый раз в Париже? — спросил он.
— Да, — ответила она. — Первый.
— О, вам понравится! Это волшебный город. Особенно осенью.
Она кивнула, не говоря, что знает об осеннем Париже всё — по книгам Хемингуэя и Фицджеральда, по фильмам Трюффо и Годара, по картинам импрессионистов. Знает, но никогда не видела своими глазами.
В аэропорту Шарль-де-Голль Вера Николаевна растерялась. Толпы людей, объявления на французском и английском, указатели, эскалаторы, движущиеся дорожки. Она медленно шла за потоком пассажиров, крепко сжимая ручку чемодана, как будто это был спасательный круг в бурном море.
Пройдя паспортный контроль и получив багаж, она остановилась у выхода в зал прилета. За стеклянными дверями ждали встречающие — с табличками, цветами, улыбками. Будет ли там Леонид? Она не сообщила ему точную дату прилета, решив сначала устроиться в отеле, отдохнуть, привести себя в порядок. Встретиться с ним на площади Контрэскарп, как он предлагал.
Но часть ее — та, что проснулась после долгой спячки — надеялась увидеть его здесь, в аэропорту. Как в романтических фильмах, которые она тайком смотрела по вечерам, стыдясь этой слабости.
Леонида не было. Конечно, не было — откуда ему знать, каким рейсом она прилетит? Подавив иррациональное разочарование, Вера Николаевна направилась к стойке такси.
— Отель "Эсмеральда", пожалуйста, — сказала она водителю на французском, гордясь тем, что язык, который она преподавала всю жизнь, но на котором почти не говорила с носителями, звучит достаточно уверенно.
Водитель — пожилой араб с седой бородой — кивнул и повез ее в город. Вера Николаевна смотрела в окно, жадно впитывая первые впечатления от Парижа — пригороды, постепенно сменяющиеся историческим центром, Сену, мосты, здания, которые она узнавала по фотографиям и открыткам.
Отель оказался маленьким, но уютным — в старинном здании на левом берегу, недалеко от Нотр-Дама. Вера Николаевна выбрала его специально — по рекомендации в путеводителе, который купила перед отъездом. "Настоящий парижский отель с характером, — писал автор. — Не ждите роскоши, но атмосфера компенсирует все неудобства".
Комната была крошечной, с видом на внутренний дворик, где рос старый платан. Вера Николаевна распаковала чемодан, приняла душ, переоделась в свежее платье — темно-синее, с белым воротничком, самое нарядное из тех, что у нее были.
Было около четырех часов дня. До встречи с Леонидом — если он действительно приходит каждый день в полдень в кафе на площади Контрэскарп — оставалось почти двадцать часов. Что делать до тех пор?
Она решила пройтись. Просто выйти и идти, куда глаза глядят, позволяя городу вести себя. Взяла сумочку, карту, которую дали на ресепшн, и спустилась вниз.
Париж встретил ее солнечным октябрьским днем — прохладным, но ясным.
Вера Николаевна шла по узким улочкам Латинского квартала, мимо книжных магазинов и кафе, мимо старинных зданий Сорбонны, где она могла бы учиться, если бы жизнь сложилась иначе. Студенты с рюкзаками и планшетами спешили на занятия, туристы фотографировали всё подряд, местные жители неторопливо шли по своим делам.
Она дошла до Сены и остановилась на мосту, глядя на воду, на проплывающие туристические катера, на Нотр-Дам, величественный даже после пожара, с лесами реставрации, похожими на экзоскелет гигантского насекомого.
"Я в Париже, — думала она, не веря самой себе. — Я действительно здесь".
Вера Николаевна не заметила, как стемнело. Фонари зажглись вдоль набережных, отражаясь в темной воде. Она поняла, что проголодалась, и зашла в первое попавшееся кафе — маленькое, с красными занавесками и меню, написанным мелом на грифельной доске.
Молодой официант с татуировкой на запястье принял ее заказ — луковый суп и бокал красного вина — и улыбнулся, услышав ее французский:
— Вы русская? — спросил он по-английски.
— Да, — ответила она, удивленная. — Как вы догадались?
— У меня бабушка из России, — объяснил он. — Я узнаю акцент. Вы первый раз в Париже?
— Да, — снова кивнула она. — Первый.
— Добро пожаловать, — сказал он просто. — Надеюсь, вы полюбите наш город.
Она ела суп, наблюдая за посетителями кафе — парой пожилых французов, читающих газету за соседним столиком; компанией молодых людей, громко обсуждающих какой-то фильм; одинокой женщиной примерно ее возраста, работающей на ноутбуке.
Обычные люди, обычный вечер. Ничего особенного. И всё же — волшебство. Потому что это был Париж. Потому что она была здесь. Потому что завтра она увидит Леонида — или не увидит, если он перестал приходить в кафе, если телеграмма была просто жестом вежливости, если...
Она оборвала эти мысли. Хватит сомнений. Хватит страхов. Она приехала в Париж не для того, чтобы бояться.
Вернувшись в отель, Вера Николаевна долго не могла уснуть. Лежала, прислушиваясь к звукам города за окном — далеким сиренам, шуму машин, обрывкам разговоров прохожих. Так не похоже на тишину петербургской квартиры или московских вечеров.
Утром она проснулась рано, с ощущением, что сегодня произойдет что-то важное. Приняла душ, тщательно уложила волосы, надела платье — не вчерашнее, а другое, светло-серое, с длинными рукавами и скромным вырезом. Повязала гранатовый шарф — как знак, по которому Леонид сможет узнать ее.
До площади Контрэскарп было недалеко — минут двадцать пешком. Вера Николаевна вышла из отеля в одиннадцать, решив прогуляться, собраться с мыслями перед встречей.
Площадь оказалась именно такой, как на фотографии, присланной Леонидом — маленькой, уютной, с фонтаном посередине и каштанами по периметру. Кафе "Дезире" располагалось в углу, с террасой, выходящей прямо на площадь. Несмотря на октябрь, столики стояли на улице, защищенные от ветра стеклянными перегородками и обогреваемые уличными обогревателями.
Было без четверти двенадцать. Вера Николаевна выбрала столик в углу террасы, откуда хорошо просматривалась вся площадь, и заказала кофе. Руки слегка дрожали, когда она открывала сумочку, чтобы достать помаду.
Ровно в полдень на площади появился мужчина. Он шел неторопливо, с достоинством человека, знающего, что никуда не опаздывает. В светлом плаще, с шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи, с тростью, которой, казалось, пользовался скорее как аксессуаром, чем по необходимости.
Леонид.
Он не изменился за эти месяцы — разве что стал чуть более седым на висках, чуть более загорелым. Или это парижский свет так падал на его лицо?
Вера Николаевна замерла, не зная, что делать. Встать? Окликнуть его? Или просто ждать, пока он заметит ее?
Леонид подошел к кафе, кивнул официанту, который, очевидно, знал его, и сел за столик — не внутри, а на террасе, всего в нескольких метрах от нее. Он не смотрел по сторонам, не выискивал ее взглядом. Просто сел, достал книгу из внутреннего кармана плаща и начал читать, словно делал это каждый день. Что, вероятно, так и было.
Вера Николаевна смотрела на него, не в силах пошевелиться. Всё, что она репетировала мысленно — приветствия, объяснения, вопросы — вылетело из головы. Осталось только оглушительное биение сердца и странное ощущение, что время остановилось.
Официант принес Леониду кофе и круассан — видимо, его обычный заказ. Он поблагодарил, не отрываясь от книги, и отпил глоток.
"Сейчас или никогда", — подумала Вера Николаевна и встала.
Она подошла к его столику, чувствуя себя актрисой на сцене, играющей роль, для которой не было репетиций.
— Леонид? — произнесла она тихо.
Он поднял глаза от книги, и на его лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, радость, волнение.
— Вера? — он встал так резко, что чуть не опрокинул чашку. — Вера Николаевна?
Она улыбнулась, чувствуя, как напряжение последних дней — нет, месяцев — отпускает ее:
— Просто Вера. В Париже, мне кажется, можно без отчества.
Он смотрел на нее так, словно не мог поверить своим глазам:
— Вы приехали. Действительно приехали.
— Вы обещали показать мне настоящий Париж, — сказала она. — Я решила проверить, сдержите ли вы слово.
Леонид рассмеялся — открыто, радостно, как смеются дети, получившие долгожданный подарок:
— Сдержу. Обязательно сдержу.
Он отодвинул для нее стул:
— Присаживайтесь. Расскажите, как вы добрались? Когда прилетели? Где остановились?
Они говорили — сначала немного скованно, потом всё свободнее. О ее перелете, о сестре, уехавшей в Канаду, о первых впечатлениях от Парижа. О его работе над книгой, о новом переводе Аполлинера, который он почти закончил.
— Я каждый день приходил сюда, — признался Леонид. — С тех пор, как отправил телеграмму. Каждый день в полдень. Сначала думал, что вы приедете сразу. Потом решил, что вы передумали. Но всё равно приходил.
— Почему? — спросила Вера.
Он пожал плечами:
— Потому что обещал. И потому что... надеялся.
Они вышли из кафе и пошли гулять по Парижу. Леонид показывал ей не туристические достопримечательности, а свои любимые места — маленькую площадь, где по воскресеньям играет слепой скрипач; букинистическую лавку, где продаются редкие издания русских классиков; кондитерскую, где делают пирожные по рецептам начала прошлого века.
— Я хотел показать вам всё это, — говорил он. — С того момента, как увидел вас в театре.
— Почему? — снова спросила она. — Почему я?
Леонид остановился и посмотрел на нее — серьезно, внимательно:
— Потому что вы настоящая. В мире, где все стараются казаться кем-то другим, вы просто... есть. Такая, какая есть. Без притворства, без игры.
Вера Николаевна покачала головой:
— Вы идеализируете меня. Я обычная женщина, которая всю жизнь боялась жить полной жизнью.
— Но сейчас вы здесь, — возразил он. — Значит, перестали бояться.
Они дошли до Сены и сели на скамейку, глядя на воду, на проплывающие баржи, на мосты, соединяющие берега.
— Я останусь в Париже на две недели, — сказала Вера. — Потом нужно вернуться в Москву. У меня лекции, обязательства.
Леонид кивнул:
— Две недели — это много. Мы успеем увидеть настоящий Париж.
— А потом?
Он посмотрел на нее с улыбкой:
— А потом будет потом. Не нужно загадывать. Давайте просто проживем эти две недели так, как если бы ничего другого не существовало.
И они прожили. Каждый день был наполнен открытиями — Вера узнавала Париж, которого не было в путеводителях. Леонид показывал ей город, который любил, рассказывал истории о писателях и художниках, живших здесь, о революциях и любовных драмах, о войнах и перемириях.
Они ходили в маленькие театры и на концерты в церквях, обедали в бистро, где не было туристов, только местные жители, гуляли по паркам, где осенние листья шуршали под ногами, как страницы старых книг.
Вечерами Леонид провожал ее до отеля, целовал руку на прощание и уходил — джентльмен старой школы, не требующий больше, чем она готова была дать.
На пятый день их знакомства — или на пятый день их новой встречи, если считать московские дни — Вера пригласила его на ужин в ресторан. Она выбрала место сама, по рекомендации консьержа в отеле — небольшой ресторан на Монмартре, с видом на город.
Они сидели у окна, пили вино, говорили о литературе, о музыке, о жизни. И вдруг Вера спросила:
— Почему вы не женились снова? После развода?
Леонид задумался:
— Наверное, не встретил никого, с кем хотел бы провести остаток жизни. Или боялся повторить ошибку. Или просто... ждал.
— Чего?
— Кого, — поправил он. — Вас.
Вера покачала головой:
— Вы не могли ждать меня. Вы не знали о моем существовании до встречи в театре.
— Не знал конкретно вас, — согласился он. — Но знал, что где-то есть женщина, с которой я смогу говорить о Бодлере и Верлене, смотреть на Сену и молчать, не чувствуя неловкости, слушать Дебюсси и понимать друг друга без слов.
Он взял ее руку:
— Я ждал вас, Вера. Всю жизнь.
В ту ночь она не пошла в отель. Они поехали к нему — в маленькую квартиру на последнем этаже старого дома в Марэ, с видом на черепичные крыши и дальний шпиль Нотр-Дама.
Квартира была такой, какой Вера ее представляла — книги от пола до потолка, старинная мебель, картины на стенах, пианино в углу гостиной. Уютный беспорядок человека, живущего в мире идей больше, чем в материальном мире.
Они пили чай на балконе, закутавшись в пледы, глядя на ночной Париж — город огней, город любви, город, который она так долго знала только по книгам.
— Останьтесь, — сказал Леонид. — Не на две недели. Насовсем.
Вера посмотрела на него:
— Вы понимаете, что предлагаете? Мне пятьдесят три года. У меня работа в Москве, квартира, жизнь.
— Я понимаю, — кивнул он. — И всё же прошу вас остаться. Не ради меня — ради себя. Ради той жизни, которую вы всегда хотели, но боялись выбрать.
Она молчала, глядя на огни города.
— Подумайте, — добавил он. — У вас есть время.
Той ночью Вера не спала. Лежала рядом с Леонидом, слушала его ровное дыхание и думала о выборе, который ей предстояло сделать. О жизни в Москве — привычной, предсказуемой, безопасной. И о жизни здесь, в Париже — неизвестной, полной неожиданностей, возможно, разочарований.
Утром она вернулась в отель — переодеться, собрать вещи на день. И обнаружила сообщение от сестры — короткое видео из Канады, где Татьяна сидела в кресле у окна, с видом на осенний сад, и держала на коленях маленького Мишу.
— Привет из Канады, Верочка! — говорила сестра. — Мы устроились замечательно. Миша уже называет меня бабушкой. Катя и Павел такие заботливые. А как ты? Как Париж? Как твой Леонид? Напиши мне, я хочу знать всё!
Вера Николаевна смотрела на счастливое лицо сестры и чувствовала, как последние сомнения отступают. Татьяна нашла свое место — рядом с дочерью и внуком. Может быть, и ей пора найти свое?
Она написала ответ — короткий, но содержательный:
"Дорогая Танечка! Рада, что у вас всё хорошо. Париж прекрасен — именно такой, каким я его представляла, и совсем другой одновременно. Леонид показывает мне настоящий город, не туристический. Он предложил мне остаться. Насовсем. И знаешь что? Я, кажется, соглашусь. Целую, твоя Вера".
Отправив сообщение, она почувствовала странное облегчение, словно приняла решение, которое зрело в ней все эти дни — нет, годы.
Вечером она сказала Леониду:
— Я останусь. Не знаю, на сколько. Может быть, на месяц. Может быть, на год. Может быть, навсегда. Но я хочу попробовать.
Он не стал бурно радоваться, не стал осыпать ее обещаниями. Просто кивнул и сказал:
— Я рад. Очень рад.
И в этой сдержанности было больше искренности, чем в любых пылких признаниях.
На следующий день Вера Николаевна написала заявление об увольнении из университета — по электронной почте, коротко и деловито. Позвонила в Москву, договорилась с соседкой о сдаче квартиры — пока на полгода, там будет видно.
— Ты что, решила остаться во Франции? — удивилась соседка. — В твоем возрасте?
— Да, Маргарита Львовна, — ответила Вера. — Именно в моем возрасте. Пока еще не поздно.
Она выписалась из отеля и переехала к Леониду — не как любовница, а как человек, решивший разделить с ним жизнь, со всеми ее радостями и трудностями.
Париж встретил ее решение дождем — долгим, октябрьским, смывающим последние листья с деревьев. Но за дождем пришли ясные дни, когда город сиял, как драгоценность, омытая водой.
Вера Николаевна стояла на балконе квартиры Леонида — теперь их общей квартиры — и смотрела на крыши Парижа, на шпили церквей, на далекую Эйфелеву башню, мерцающую в вечернем свете.
Она думала о жизни без любви — долгой, тихой, наполненной книгами и одиночеством. И о жизни с любовью — начавшейся так поздно, так неожиданно, так вопреки всем ее страхам и привычкам.
Леонид вышел на балкон и встал рядом с ней, не говоря ни слова. Просто был рядом — теплый, живой, настоящий.
— Знаешь, — сказала Вера, глядя на город, — я всю жизнь боялась разочарований. Боялась, что реальность не соответствует мечтам. Что Париж окажется просто городом, а не сказкой из книг.
— И как? — спросил он. — Разочаровалась?
Она покачала головой:
— Нет. Но я поняла одну вещь: дело не в городе. Дело в том, кто рядом с тобой в этом городе. С кем ты смотришь на эти крыши, с кем пьешь кофе по утрам, с кем делишь тишину.
Леонид обнял ее за плечи:
— И с кем ты хочешь делить эту тишину?
Вера Николаевна улыбнулась:
— С тобой. Если ты не передумал.
— Не передумал, — сказал он просто. — И не передумаю.
Они стояли на балконе, глядя на город, который стал их общим настоящим. Впереди была зима — первая зима Веры в Париже, с рождественскими огнями на Елисейских полях, с каштанами, жарящимися на уличных жаровнях, с выставками и концертами.
А потом весна — с цветущими каштанами и тюльпанами в Люксембургском саду. Лето — с прогулками вдоль Сены и пикниками на траве. Осень — с желтыми листьями в парках и дождями, стучащими по крышам.
Целая жизнь — не без трудностей, не без разочарований, не без моментов сомнений. Но жизнь настоящая, полная, с человеком, подарившим ей мечту, которая казалось уже ускользнула вслед за безвозвратно утекшими днями без любови.
Одинокая жизнь Веры Николаевны осталась в прошлом, как последний луч заката исчезнувший за крышами соседних домов и свернувшись маленькой тенью затаилась на страницах её старого дневника, который больше не нужно перечитывать.
🐱☝️Читайте бесплатно на сайте автора:
😽Читайте другие статьи на канале💗
👇 Присоединяйтесь к сообществу в Telegram:
https://t.me/anybookyouneed