Следующие несколько дней слились в один почти священный ритуал. Каждое утро, едва солнце золотило кромку горизонта, мы возвращались на серую площадь, неся с собой нашу скромную коллекцию «противоядий». Захар — с своим тщательно завернутым в холстину свертком, набитым «отголосками дома», которые он теперь перебирал с сосредоточенным видом аптекаря, смешивающего целебные зелья. Фимка — с горящими глазами и горстью новых, найденных по дороге сокровищ (теперь он не просто собирал, а целенаправленно охотился за всем самым ярким, необычным, за каждой каплей цвета в этом потускневшем мире). А я — с трепетом и готовностью снова стать мостом, живым проводником этих крупиц жизни в окаменевшие, спящие души.
Наша работа приносила плоды. Медленные, хрупкие, но необратимые. Женщина, поправлявшая прическу, однажды не просто дрогнула, а провела рукой по своим тусклым, серым волосам с выражением легкого, чистого недоумения, словно впервые за долгие годы ощутив их текстуру на кончиках пальцев. Мужчина у фонаря начал время от времени опускать свою вечно поднятую к губам руку и разглядывать свои пальцы. А та самая девочка с мячиком, что первой когда-то указала нам на воронку, однажды утром не сидела на своем привычном месте. Мы нашли ее стоящей у самого края площади, смотрящей на сплошное серое небо с выражением тихой и безысходной тоски. И это был настоящий прогресс.
Тоска была чувством.
Пусть горьким, но живым.
Настоящим.
— Они возвращаются, — говорил Захар с глубочайшим удовлетворением, наблюдая за своими «пациентами», как садовник за первыми ростками. Его ворчливая натура теперь находила отдушину в наведении порядка самого тонкого свойства. — По капле. По песчинке. Но возвращаются. Порядок восстанавливается. Не спеша, но верно.
— Ой, всё! — радовался Фимка, подпрыгивая на месте. — А вон тот мужчина, у фонаря, вчера даже чуть-чуть, уголком губ, улыбнулся, когда я ему ракушку поднес! Правда, потом перестал... и опять на руку смотрел... Но это же хорошо?
— Это очень хорошо, короткоухий, — кивал Захар, и в его глазах поблескивала редкая усмешка. — Улыбка — это самый наглый из беспорядков. Он им особенно противен. Как скрип несмазанной двери в полной тишине.
Мы с Игорем работали в тесном, почти идеальном тандеме. Он стал моей опорой не только физической, но и энергетической. Он не мог дать мне магии, но его присутствие и уверенность стали для меня стабилизатором, позволяя дольше удерживать тонкую, как паутинка, связь с пробуждающимися душами. Мы почти не разговаривали в процессе, все наше общение происходило на уровне взглядов, легких прикосновений к руке, синхронного вдоха и выдоха. И с каждым днем то невысказанное, что висело между нами с самого начала, становилось все громче, все очевиднее, насыщая воздух напряжением, которое было слаще любой боли и любой усталости.
Однажды, когда я, совершенно истощенная, вышла из глубокого транса, пошатнувшись, я почувствовала, как Игорь сзади крепко обнял меня, дав моей спине опереться на его твердую грудь. Его губы, теплые и шершавые, коснулись моей кожи на виске — быстрый, почти невесомый поцелуй, больше похожий на дуновение, на случайное прикосновение лепестка.
— Ты невероятна, — прошептал он мне в ухо, и его горячее дыхание обожгло кожу. От этих простых слов по моему изможденному телу разлилась волна такого тепла, что на мгновение затмила всю накопившуюся усталость, выжгло ее дотла.
Но затишье, как это всегда и бывает, не могло длиться вечно. Воронка, этот пульсирующий шрам на теле реальности, не могла не заметить, что ее пища начинает иссякать. Сначала она просто сильнее пульсировала, словно сердце, чувствующее аритмию. Но в один из дней, когда на площади уже около десятка человек начали проявлять явные признаки осознанного существования (один даже попытался встать, его ноги дрожали, но он упрямо отталкивался от земли), пустота ответила. По-настоящему.
Всё началось с гула. Он нарастал, заполняя собою все, и серая пелена вокруг нас сгустилась, потемнела, превратившись в черную, тягучую, почти осязаемую жижу. Она поползла по площади, не слепо, а целенаправленно направляясь к тем, кто осмелился проявить признаки жизни.
— Она пытается их изолировать! Поглотить снова! — крикнул Игорь, резко хватая меня за руку, его пальцы впились в мое запястье.
Первой под удар попала девочка.
Та самая.
Черная, липкая жижа, словно разумная тень, обвила ее тонкие ноги, пытаясь поглотить обратно в состояние безразличного оцепенения. И девочка закричала — первый по-настоящему осознанный, полный животного ужаса звук, который мы здесь услышали. Он резанул тишину, как нож.
— Нет! — взревел Захар, теряя всю свою обычную флегматичность. Он бросился вперед, его посох засветился тусклым землистым светом. Он тыкал им в черную жижу, как раскаленным железом, и та отступала, шипя и пузырясь, но не сдавалась, цепляясь за ребенка с упорством голодной пиявки. — Не отдам! Я тут порядок наводил, черт вас побери! Не для того, чтобы вы его опять портили!
Фимка, заливаясь слезами от страха, но не раздумывая ни секунды, прыгнул к девочке и начал свои маленькими ручками отгребать от нее липкую, холодную тьму. Свет его рожек горел белым, очищающим пламенем.
— Уходи! Уходи! Он тебя не хочет! — визжал он, и его голосок звенел от отчаяния и ярости.
Я почувствовала, как инстинкт, горячий и слепой, велит мне броситься туда, бить, рвать эту тьму своими руками. Но Игорь, предвосхищая порыв, резко удержал меня.
— Нет! Твой щит! Общий! Покрой всех, кто очнулся! Им сейчас нужна защита, а не атака!
Я поняла.
Я создала над площадью огромный, сияющий нежно-золотистым светом купол. Он был не таким прочным и агрессивным, как в наш первый визит, но он был наполнен иным — памятью. Памятью о тепле домашнего очага, о яркости летнего дня, о вкусе свежего хлеба. Черная жижа, соприкоснувшись с ним, закипала и отступала, шипя, не в силах поглотить этот свет и память.
Но удержание такого огромного щита требовало колоссальных усилий. Я чувствовала, как мои силы, магия и сама жизнь вытекают из меня, как вода из разбитого кувшина. Ноги подкосились, земля поплыла перед глазами.
И в этот момент Игорь подхватил меня. Он не просто держал, не давая упасть. Он встал на колено, посадив меня перед собой, и обнял сзади, его сильные руки легли поверх моих ослабевших, его ладони закрыли мои, как бы помогая мне, физически, удерживать эту невидимую, но невероятно тяжелую ношу.
— Я с тобой, — его голос был низким. — Держись. Мы не сдадимся. Ни за что.
Наша объединенная воля — моя, Игоря, отчаянная ярость Захара и самоотверженность Фимки — оказалась сильнее.
Дрожащий купол выдержал.
Черная жижа, поняв свое поражение, с противным шипением отползла обратно в воронку, которая на мгновение сжалась, словно от боли, а затем продолжила пульсировать, но уже менее уверенно.
На площади воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым, прерывистым дыханием и тихими, но уже не безутешными, а скорее испуганными всхлипываниями девочки, которую Фимка и Захар теперь окружали плотным кольцом защиты, утешая и отряхивая остатки скверны.
Мой щит медленно погас, растворился в воздухе, как утренний туман.
Я обернулась, не в силах вымолвить ни слова, и просто прижалась лбом к плечу Игоря, впитывая его тепло, его запах. Он просто держал меня, крепко и молча, и я чувствовала, как его сердце бьется в унисон с моим — частый, нервный, но живой барабанный бой.
— Они победили, — прошептала я наконец, и мой голос был хриплым от напряжения. — Они сами захотели жить. Это... это помогло. Наша память... их собственная воля...
— Это помогло, — согласился Игорь, и его рука провела по моей спине. — Но битва еще не окончена. Пока эта штука здесь, она будет пытаться вернуть свое. Снова и снова.
Он посмотрел через мое плечо на воронку, и, подняв голову, я увидела его взгляд. В нем не было ни капли страха или неуверенности. Была холодная, как клинок, решимость.
— Нам нужно уничтожить источник. Не усыпить его. Не отогнать. Уничтожить. Окончательно.
Мы одержали важную победу. Мы доказали, что жизнь, память, чувства — сильнее мертвой пустоты. Но теперь мы знали — чтобы спасти город, чтобы вернуть всем их краски, нам предстоит спуститься в самое сердце тьмы.
В нутро этой воронки.
И сделать это нужно до того, как оно,снова нанесет удар.
Решающий.
Возвращение в наш временный лагерь на самой окраине серой зоны было похоже на отступление раненого, затравленного зверя. Я почти не держалась на ногах; мир плыл перед глазами, окрашенный в грязные пятна усталости и отголоски шипения. Игорь полпути нес меня на руках, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что последний выдох воронки унесет меня, как пушинку. Я чувствовала каждый его мускул, напряженный как струна, слышала бешеный стук его сердца под курткой.
Захар, обычно такой несокрушимый, плелся сзади, тяжело опираясь на посох, и каждый его шаг отдавался в тишине глухим стуком. А Фимка, совсем притихший и испуганный, безнадежно цеплялся за полу ватника домового, его маленькая спина вздрагивала в такт нашим шагам.
Мы добрались до машины, и Игорь, не говоря ни слова, усадил меня на пассажирское сиденье. Затем его рука задержалась на моем плече — быстрый, проверяющий жест, горячий даже сквозь ткань куртки. «Ты здесь. Ты в безопасности. Ты жива».
Молчание длилось всю короткую, но бесконечную дорогу до нашего укрытия — заброшенного домика в нескольких километрах от границы, который мы нашли в один из первых дней. Старая, покосившаяся избушка, притулившаяся на опушке, как последний бастион перед царством мертвых. Только когда Игорь заглушил двигатель, он обернулся ко мне:
— Как ты? — Голос его был хриплым от сдержанного напряжения. В его глазах, плясала живая, неспрятанная тень от того ужаса, что он испытал, видя, как я угасаю, как моя магия рвется под напором бездушной тьмы.
— Живая, — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались, вышла кривая, уставшая гримаса. — Чувствую, будто меня пропустили через мясорубку... и забыли посолить.
Он не засмеялся. Только кивнул, коротко и резко, и его рука снова нашла мою — на сей раз просто чтобы укрыть своим теплом мои ледяные пальцы.
Мы вошли в дом. Он как обычно встретил нас гнетущей тишиной, но сегодня она казалась почти милосердной. Дом был застывшим памятником чужой панике. Люди убегали отсюда в спешке, и следы этого исхода были повсюду, как шрамы. В первое посещение мы нашли столе в кухне тарелку с окаменевшим, покрытым плесенью куском хлеба. На спинке стула висела детская кофта. Дверца шкафа в прихожей была распахнута, будто кто-то в последний момент хватал что-то ценное. Пахло пылью, затхлостью и грустью. Но для нас это было убежище.
Захар, не теряя времени, сразу принялся за свое — восстанавливать «энергетический баланс». Он не ворчал, молча раскладывал по углам мешочки с травами — пахло мятой, полынью и чабрецом. После зажег на подоконнике толстую свечу, и запах воска и хвои медленно пополз по комнате, отвоевывая пространство у запаха запустения. Он сметал пыль с рамок чьих-то фотографий и занавесок, выцветших от стирок.
Фимка, впервые за все время, не бегал, не болтал и не пытался все потрогать. Он устроился на потертом ковре у камина, который растопил Игорь, поджав под себя ноги, и молча, завороженно смотрел на языки пламени. Его пушистые плечики время от времени вздрагивали, будто он снова видел ту черную жижу.
— Ой, всё... — наконец прошептал он, не отрывая взгляда от огня. — Она была такая... злая. По-настоящему злая. Она хотела ее съесть. Просто так.
— Она не злая, короткоухий, — устало, но не без доброты ответил Захар, подходя к камину и протягивая к огню свои ладони. — Она голодная. И мы отобрали у нее обед. Отобрали и не дали сожрать. Голодное существо всегда опасное. Злость — это уже потом.
Игорь тем временем разложил на грубом деревянном столе, на котором все еще лежали чьи-то забытые счеты, карты и распечатки данных с планшета. Но его взгляд был рассеянным, он скользил по линиям и цифрам, не видя их.
— Нам нужен новый план. Прямая конфронтация невозможна. Мы не можем сражаться с самой реальностью. Это все равно что пытаться разрушить пустоту кулаком.
— А кто сказал, что нужно сражаться? — тихо сказала я. Я сидела в глубоком кресле у огня, кутаясь в большое шерстяное одеяло, которое Игорь набросил на меня, усаживая. Тяжелая ткань пахла дымом и чем-то старым, добрым. — Мы же не стали сражаться с теми людьми на площади. Мы... напомнили им, кто они. Вернули им их же самих.
Я посмотрела на Игоря через спинку кресла, и в моих глазах горела та же мысль, что и у него, но повернутая иной, неожиданной стороной.
— Эта воронка... она ведь тоже часть чего-то. Часть этого места. Может, она не злая. Может... раненая. Или больная. Как раковая опухоль, что пожирает все вокруг, потому что не может иначе.
Игорь нахмурился, его брови сошлись в резкой черте.
— Ты предлагаешь ее... полечить?
— Я предлагаю ее понять, — поправила я, и мой голос набрал твердости. — Мы знаем, что она питается апатией. А что, если это не ее сознательный выбор? Что, если она просто... механизм, который вышел из-под контроля? Сломанный инструмент. Как то Лихо в поселке.
— Лихо было сгустком эмоций, порождением человеческого горя, — возразил Игорь, но в его тоне уже не было категоричности, лишь усталое сопротивление. — Это... это нечто иное. Это дыра. Отсутствие. Ничто.
— Да? — Я приподнялась в кресле, скинув тяжелое одеяло. Усталость куда-то ушла, уступив место старому, знакомому азарту детектива ищущего разгадку. — А почему тогда она так яростно защищалась? Почему пыталась изолировать и поглотить именно тех, кто просыпался? Если она просто отсутствие, пустота, ей должно быть все равно. Ей не должно быть дела до того, что происходит снаружи. А ей не все равно. Она борется. Борется за свое существование. Как любое живое существо.
Игорь замер, мои слова, кажется, попали в цель. Он снова посмотрел на разложенные данные, но теперь его взгляд был иным — цепким, видящим не цифры, а стоящую за ними суть.
— Ты хочешь сказать... у нее есть инстинкт самосохранения. А значит, есть и уязвимость. Не физическая, не энергетическая, а... концептуальная. Логическая.
— Именно, — я улыбнулась, и на этот раз улыбка была по-настоящему живой, озаренной внезапной догадкой. — Мы не можем разрушить пустоту. Это невозможно. Но мы можем... заполнить ее. Чем-то таким, что она не сможет переварить. Чем-то таким, что заставит ее... захлебнуться.
Захар, слушавший наш диалог, хмыкнул, но в его хмыканье уже явственно проступал оттенок одобрения.
— Логично. Не выметать мусор силой, а принести новую мебель. Поставить свой порядок. Беспорядок, конечно, еще тот, но... план имеет право на существование.
— Ой, всё! — Фимка подскочил на месте. Его обычная, неистребимая энергичность начала возвращаться, смывая остатки страха. — Значит, мы будем ее не бить, а... кормить чем-то вкусненьким? Только не этой серой бякой! А радостью! И цветами! И... и пирожками!
— Чем-то вроде того, — сказала я, глядя на его сияющую физиономию. — Но для этого нам нужно понять, что она такое на самом деле. Из чего сделана. Что ее создало. Нам нужно заглянуть внутрь. Не атаковать, а... исследовать.
В доме повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Заглянуть внутрь воронки. Та самая мысль, что всего несколько часов назад приводила нас в животный ужас, теперь звучала не как безумие, а как единственный, пусть и невероятно опасный путь.
Игорь медленно подошел к моему креслу. Он встал перед ним на одно колено, чтобы быть со мной на одном уровне, и взял мои все еще холодные руки в свои большие, теплые ладони.
— Это опасно. Ты это понимаешь? Если ты ошибаешься... если это не больной механизм, а настоящая, сознательная тьма...
— Тогда ты вытащишь меня оттуда, — просто сказала я, глядя ему прямо в глаза.— Как сегодня. Ты не дашь мне потеряться.
Он сжал мои руки, и в его взгляде бушевала целая буря — страх, гордость за меня, железная решимость и то самое, о чем мы до сих пор не говорили вслух, что висело между нами с самого начала и грело сильнее любого камина.
— Всегда, — пообещал он.
Мы сидели у огня, в заброшенном доме на краю бездны, четверо самых невероятных спасателей, которых только могло собрать мироздание для этой странной войны. Ведьма, охотник, домовой и чертенок. Мы не знали, что найдем в сердце тьмы. Не знали, сможем ли его исцелить. Но мы знали, что пойдем туда вместе. И что на этот раз мы будем не разрушать, а исцелять. Или, по крайней мере, попытаемся.
Завтра нас ждало самое опасное путешествие.
Путешествие внутрь пустоты.
Но сегодня мы были вместе.
И этого было достаточно, чтобы передохнуть и собраться с силами…