Если бы кто-нибудь всего год назад сказал мне, что моя жизнь превратится в поле битвы, где самые близкие люди окажутся по разные стороны баррикад, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Тогда моя жизнь была похожа на глянцевую открытку, на идеальную картинку из журнала о семейном счастье. У меня был любимый муж Игорь, и мы только что отпраздновали нашу первую, ситцевую годовщину свадьбы. И у меня была свекровь, Светлана Петровна, которую я без преувеличения считала второй мамой.
Мы с Игорем жили в уютной двухкомнатной квартире, доставшейся ему от бабушки. Он — талантливый программист, вечно погруженный в свои коды и проекты, я — графический дизайнер на удаленке. Наше гнездышко было наполнено любовью, запахом свежесваренного кофе по утрам и тихими вечерами под одним пледом. Мы были той самой парой, на которую смотрят с легкой завистью: молодые, влюбленные, строящие совместные планы на будущее.
А связующим звеном, цементом наших семейных отношений была Светлана Петровна. Высокая, статная женщина с пронзительными голубыми глазами и копной светло-русых волос, которые она укладывала в элегантный пучок. Она овдовела лет десять назад и всю свою нерастраченную любовь и заботу обрушила на единственного сына. Когда я появилась в жизни Игоря, я боялась, что стану для нее соперницей, но она приняла меня с такой теплотой, что все мои страхи испарились. «Алиночка, доченька», — так она меня называла, и в этом не было ни капли фальши. По крайней мере, мне так казалось.
Она была идеальной свекровью. Два, а то и три раза в неделю она приезжала к нам в гости, и никогда с пустыми руками. Дверь открывалась, и по квартире тут же разносился божественный аромат ее фирменной шарлотки или свежеиспеченных пирожков с капустой. Она привозила контейнеры с домашним борщом, налепленные вручную пельмени, баночки с вареньем. «Вам же некогда готовить, работаете оба, — говорила она, деловито расставляя припасы в нашем холодильнике. — А Игорек должен хорошо питаться».
Я была ей безмерно благодарна. Моя собственная мама жила за тысячу километров, и эта забота была для меня настоящим подарком. Светлана Петровна помогала мне советами по хозяйству, учила каким-то своим кулинарным секретам, могла, придя в гости, незаметно перемыть всю посуду или поправить шторы. Иногда, конечно, ее участие казалось немного избыточным. Например, она могла переставить чашки в шкафу, потому что «так удобнее и логичнее», или купить новое средство для мытья полов, потому что мое, по ее мнению, «плохо пахнет». Но я списывала это на простую привычку все контролировать и не обижалась. Ну как можно обижаться на человека, который так искренне хочет помочь? Игорь обожал свою мать, и я радовалась, что у нас сложилась такая дружная семья. Я хвасталась подругам: «Мне со свекровью повезло, как никому».
И вот, в один из самых обычных вторников, когда за окном моросил унылый осенний дождь, идеальная картинка моей жизни дала первую, почти невидимую трещину. Игорь вернулся с работы необычно рано. Я услышала, как ключ поворачивается в замке, и вышла в прихожую. Он стоял на пороге, растерянно глядя на меня, с какой-то странной, ошарашенной улыбкой на лице. Куртка мокрая, волосы взъерошены, а в глазах – целый фейерверк эмоций.
— Алин, — выдохнул он. — Алин, ты сейчас сядешь.
Мое сердце пропустило удар. Я перебрала в голове все плохие варианты: уволили, проблемы, что-то случилось... Но он вдруг подхватил меня на руки и закружил по нашей маленькой прихожей, смеясь громко и счастливо.
— Меня утвердили! Ты представляешь? Тот самый проект! Меня берут руководителем!
Речь шла о крупной международной компании, которая открывала новый филиал в другом, очень красивом и перспективном городе на юге страны. Игорь отправлял туда резюме еще полгода назад, почти ни на что не надеясь. Прошел несколько онлайн-собеседований и уже почти забыл об этом. И вот теперь ему не просто предложили работу, а должность ведущего специалиста с огромным окладом и возможностью возглавить целый отдел. Это был шанс, который выпадает раз в жизни.
Весь вечер мы не могли прийти в себя от восторга. Мы сидели на кухне, пили чай с печеньем и строили планы. Новый город! Новая, просторная квартира, которую мы сможем себе позволить! Новые возможности, знакомства, путешествия по выходным. Казалось, перед нами открылся целый мир. Мы были молоды, полны сил, и эта новость вдохнула в нас невероятную энергию. Мы смеялись, обнимались, гуглили фотографии того города, выбирали районы, где хотели бы жить. Это было чистое, незамутненное счастье.
На следующий день мы решили сообщить радостную новость Светлане Петровне. Мы пригласили ее на ужин, чтобы сделать все торжественно. Я приготовила ее любимый салат, Игорь купил торт. Мы ждали ее, переполненные радостным нетерпением, уверенные, что она разделит с нами наш триумф. Ведь она всегда говорила, что главное для нее — счастье и успех ее сына.
Она пришла, как всегда, с гостинцами. Обняла нас, вручила мне баночку малинового варенья «от простуды». Мы уселись за стол. Игорь, не в силах больше сдерживаться, начал рассказ. Он говорил с горящими глазами, описывал перспективы, зарплату, сам проект… Я смотрела на свекровь, ожидая увидеть на ее лице радость, гордость, улыбку. Но что-то было не так.
Сначала она слушала внимательно, кивала. Но чем больше подробностей сообщал Игорь, тем сильнее каменело ее лицо. Улыбка, которая всегда была такой теплой и искренней, стала тонкой, натянутой, словно резиновой. Она как будто прилагала усилие, чтобы держать уголки губ поднятыми. Когда Игорь закончил свой восторженный монолог фразой: «В общем, мам, мы переезжаем!», в кухне повисла звенящая тишина.
Она длилась всего несколько секунд, но мне показалась вечностью. Светлана Петровна медленно поставила чашку на блюдце. Звук фарфора о фарфор показался неестественно громким.
— Что ж… — произнесла она наконец, и голос ее был ровным, почти безэмоциональным. — Конечно, я рада за вас…
Она сделала паузу, обвела взглядом нашу маленькую кухню, задержалась на мне, потом снова посмотрела на сына. И добавила фразу, которая резанула меня по сердцу, как острый осколок стекла.
— Просто я так много для вас здесь спланировала. Но ничего, главное — ваше счастье.
И снова улыбнулась. Той самой натянутой, вежливой улыбкой, которая не имела ничего общего с радостью. В ее глазах плескалась такая тоска и… что-то еще, какая-то холодная обида, что у меня по спине пробежал неприятный холодок.
Игорь, опьяненный успехом, кажется, не придал ее словам особого значения. Он начал ее уверять, что мы будем часто приезжать, звонить каждый день, что она сможет гостить у нас месяцами. Он говорил и говорил, а она молча кивала, и ее лицо все больше напоминало застывшую маску.
В тот вечер я попыталась себя успокоить. Конечно, ей грустно. Ее единственный сын, ее кровиночка, уезжает в другой город. Любая мать бы расстроилась. Ее фраза про «спланировала» — это просто слова, сказанные от обиды и внезапности. Она привыкнет, поймет и будет гордиться нами. Я убеждала в этом себя, но что-то холодное, липкое, как паутина, уже коснулось моего сердца, и я никак не могла от этого отделаться. Первая трещина на идеальной картинке нашего семейного счастья была совсем крошечной, но я уже тогда почувствовала, что именно с нее начнет рушиться весь мой привычный и уютный мир.
Тот первый тревожный звоночек, прозвеневший после натянутой улыбки свекрови, поначалу затих в суете предстоящих перемен. Я списала ее странную фразу о «планах» на обычную материнскую грусть. Ну какая мать захочет, чтобы единственный сын уезжал в другой город? Игорь тоже успокаил меня, сказав, что мама просто переживает, и это нормально. Мы были так поглощены мечтами о новой жизни, что не хотели замечать сгущающихся туч на горизонте. А зря. Тучи уже не просто сгущались – они готовились обрушиться на нас безжалостным, холодным ливнем.
Операция «Удержать любой ценой», как я мысленно назвала ее позже, началась с малого, с почти незаметной диверсии. Для оформления на новой работе Игорю требовался внушительный пакет документов: дипломы с приложениями, трудовая книжка, всевозможные сертификаты о повышении квалификации, которые он собирал годами. Я лично, помню это как сейчас, потратила целый вечер, чтобы сложить все бумаги в строгом порядке в новую темно-синюю папку на молнии. Положила ее на верхнюю полку нашего книжного шкафа, в самое безопасное, как мне казалось, место. Через два дня, когда Игорю нужно было отправить сканы в отдел кадров, папки там не оказалось.
Мы перевернули всю квартиру вверх дном. Я заглядывала в каждый ящик, под каждую кровать, вытряхивала содержимое шкафов, пока на полу не выросли горы одежды. Игорь мрачнел с каждой минутой. Он не обвинял меня напрямую, но в его глазах я читала немой укор. Кульминацией стал звонок Светланы Петровны, которая словно почувствовала наше отчаяние. Она приехала через двадцать минут, с контейнером ее фирменных пирожков с капустой, и, войдя в квартиру, сокрушенно покачала головой, глядя на царивший хаос. «Ох, детки, что же у вас тут творится?» – ее голос был полон сочувствия, но что-то в нем меня царапнуло. Обойдя комнату, она остановилась рядом со мной, положила руку на плечо и с тяжелым вздохом произнесла: «Алиночка, ты такая рассеянная стала в последнее время, наверное, от всех этих волнений. Не переживай, найдется твоя папка. Может, ты ее к подруге какой-нибудь занесла или на старую работу отвезла и забыла?»
Ее слова попали в самое больное место. Я и сама уже начинала сомневаться в своей памяти. Может, и правда, в суматохе куда-то ее засунула? Я чувствовала себя ужасно виноватой перед Игорем, который теперь был вынужден звонить на будущую работу, что-то мямлить про непредвиденные обстоятельства и просить отсрочку. Папку мы так и не нашли. Игорю пришлось потратить почти три недели на восстановление некоторых документов, и его энтузиазм по поводу переезда заметно поутих.
А потом началось второе действие этого зловещего спектакля. У меня вдруг начались проблемы со здоровьем. Не что-то серьезное, требующее вызова скорой, а такое вязкое, изматывающее недомогание. По утрам кружилась голова, стоило только резко встать с кровати. Днем накатывала необъяснимая слабость, будто из меня выкачали всю энергию. Я могла сидеть с книгой в руках и понимать, что уже десять минут смотрю в одну точку, не в силах сосредоточиться. Сначала я списывала это на стресс, на переживания из-за пропавших документов. Но состояние не улучшалось.
И тут на авансцену снова вышла Светлана Петровна, теперь в роли заботливой сиделки. «Девочка моя, да на тебе лица нет! – ахала она, заглядывая мне в глаза. – Тебе надо силы восстанавливать. Химия эта аптечная – одно лечит, другое калечит. У меня есть проверенный сбор, еще от бабушки рецепт. На ноги ставит моментально!»
С этого дня она стала приходить к нам почти каждый вечер, принося в большом термосе свой «лечебный» отвар. Это была мутноватая жидкость с сильным, приторно-сладким запахом каких-то трав и меда. На вкус она была горьковатой, и от нее першило в горле. «Пей, Алиночка, пей горяченьким, – уговаривала свекровь, наливая мне полную кружку. – Все натуральное, одна польза». Я давилась, но пила. Не хотелось обижать ее, ведь она так старалась, тратила свое время, проявляла заботу. А после этого чая мне становилось только хуже. Головокружение усиливалось, к нему добавлялась легкая тошнота, и я, шатаясь, добиралась до кровати, проваливаясь в тяжелый, беспокойный сон без сновидений.
Игорь, видя все это, начал меняться на глазах. Он смотрел на меня с тревогой, а на свою мать – с благодарностью. «Смотри, как мама о тебе заботится, – говорил он мне вечером, укрывая одеялом. – А ты все бледнеешь. Может, и правда, это все не вовремя? Может, это знак, что нам пока не стоит торопиться? Мама так волнуется, и ты совсем не в форме. Куда мы поедем с твоим таким состоянием?»
Его слова ранили больнее, чем любое недомогание. Знак? Неужели он верит в знаки больше, чем в меня, в наши общие планы? В его голосе я слышала сомнение, которое, как яд, по капле вливала в его уши заботливая мамочка. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Подозрение, до этого бывшее лишь смутным предчувствием, начало обретать четкие, уродливые очертания. Исчезнувшая папка. Мое внезапное и странное недомогание, которое усиливалось после «лечебных» чаев. Сомнения Игоря, так точно повторяющие опасения его матери. Все это не могло быть простым совпадением.
Я решила проверить свою догадку. На следующий день, когда Светлана Петровна снова пришла со своим термосом, я сказала, что уже выпила обезболивающее и смешивать его с травами боюсь, но с удовольствием выпью ее чай попозже. Она на мгновение замерла, ее улыбка дрогнула, но она тут же нашлась: «Конечно-конечно, деточка, как скажешь». Она налила мне полную кружку и поставила на кухонный стол. Сама же увлекла Игоря в комнату, чтобы показать ему какие-то старые фотографии, которые она «случайно» нашла. Я, воспользовавшись моментом, вылила половину содержимого кружки в раковину, а остальное долила обычной кипяченой водой из чайника. Когда они вернулись, я с благодарной улыбкой допила разбавленный «отвар» у них на глазах. В тот вечер у меня впервые за много дней не кружилась голова. Я чувствовала себя бодрой и ясной. Это было страшное открытие. Холодный ужас сковал мое сердце. Моя свекровь, женщина, которую я считала второй матерью, целенаправленно травила меня.
Подозрения требовали подтверждения. Я стала наблюдательной, как никогда. Однажды я сделала вид, что ушла в магазин, а сама спряталась на лестничной клетке этажом выше. Через десять минут дверь нашей квартиры тихонько открылась, и на пороге появилась Светлана Петровна. Она вошла, используя свой ключ, который мы ей сами когда-то дали на экстренный случай. Я спустилась и приложила ухо к двери. Сначала была тишина, потом я услышала тихие шаги в сторону нашей спальни. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен по всему подъезду. Через пару минут она так же тихо вышла и закрыла за собой дверь. Зайдя в квартиру, я бросилась в спальню. Все было на своих местах. Почти все. На моем прикроватном столике лежала книга, которую я читала, и закладка в ней была передвинута на несколько страниц вперед. Мелочь. Но это была моя книга, и я точно помнила, на какой странице остановилась. Она рылась в моих вещах. Она вторгалась в мое личное пространство, искала что-то. Но что?
Последний гвоздь в крышку гроба моих сомнений забил звонок от риелтора. Мы выставили нашу квартиру на продажу, и уже появились первые потенциальные покупатели. Риелтор, приятный молодой человек по имени Денис, позвонил мне в середине дня. Голос у него был смущенный.
«Алина, здравствуйте. У меня к вам немного странный вопрос, – начал он. – Мне сегодня звонила женщина, представилась вашей дальней родственницей. Она очень настойчиво отговаривала меня показывать квартиру покупателям. Сказала, что у вас тут скрытые дефекты, что стены покрыты плесенью, которую вы просто закрасили, что соседи – жуткие скандалисты, а под окнами вот-вот начнется масштабная стройка многоэтажки. Я, конечно, понимаю, что это, скорее всего, какой-то бред, но звонок был очень убедительным. Покупатели, которые должны были прийти сегодня вечером, отказались от просмотра».
Я слушала его, и воздух вокруг меня становился густым и холодным. Я не могла дышать. Картина сложилась окончательно. Пазл собрался в единое, чудовищное по своей сути полотно. Потерянные документы, чтобы затормозить процесс трудоустройства. Моя «болезнь», чтобы вызвать сомнения у Игоря и выставить меня немощной. А теперь – прямая диверсия с продажей квартиры. Все это были звенья одной цепи. Против меня велась война. Тихая, методичная, безжалостная война, которую вела женщина, называвшая меня дочерью. И я была ее единственной мишенью, потому что я была главным препятствием на пути к ее цели – удержать сына рядом любой, абсолютно любой ценой. В тот момент я поняла, что больше не могу быть жертвой. Пришло время действовать.
Сердце колотилось так сильно, словно пыталось пробить ребра и вырваться на свободу. Я сидела на краю дивана, сжимая в ледяных пальцах телефон, и смотрела на входную дверь. Воздух в квартире казался густым и неподвижным, как вода в заросшем пруду. План, который созрел в моей голове за последние несколько суток бессонницы и слез, был до безумия прост и до ужаса рискован. Но другого выхода я уже не видела. Слишком долго я была жертвой, пора было становиться охотником.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, я постаралась изобразить на лице максимум воодушевления. Я встретила его в коридоре, обняла чуть крепче обычного и, заглядывая в глаза, выпалила новость, от которой у меня самой перехватывало дыхание.
«Игорь, ты не поверишь! Я только что говорила с Леной и Максимом… Помнишь, они как раз подыскивали себе квартиру побольше? В общем, они в восторге от нашей! Они готовы купить ее, даже без торга! И самое главное — они готовы оформить все хоть завтра!»
Я видела, как в глазах мужа загорелся огонек надежды, который я сама же тушила последние недели своей «рассеянностью» и «хворью».
«Правда? Алинка, это же потрясающе! — он подхватил меня на руки и закружил по прихожей. — Я же говорил, что все наладится! Это просто какой-то подарок судьбы!»
Мне стоило огромных усилий не разрыдаться прямо у него на плече. Я лгала ему, своему любимому мужу, но эта ложь была во спасение.
«И это еще не все, — продолжила я, когда он поставил меня на ноги. — Я сегодня заезжала к врачу. Он сказал, что все мои головокружения — это, скорее всего, просто реакция на стресс. Ничего серьезного он не видит. Но на всякий случай порекомендовал сдать несколько анализов, чтобы исключить любые сомнения. Я завтра утром как раз собираюсь».
Игорь расплылся в улыбке. Он верил мне. Каждому моему слову. От этого на душе было еще гаже, но я гнала прочь сомнения. Теперь оставался последний, самый важный шаг. Выдержав паузу, я как бы невзначай добавила: «Надо маме позвонить, обрадовать. Она так за нас переживает».
Звонок Светлане Петровне был контрольным выстрелом. Я включила громкую связь, чтобы Игорь тоже слышал. На другом конце провода после моих радостных новостей повисла едва уловимая, но оглушительная тишина. Всего на пару секунд.
«…Алиночка, деточка, какая… какая новость, — голос свекрови прозвучал так, будто она только что проглотила что-то очень горькое. — Я так… рада за вас. Конечно. Завтра, говоришь? Так быстро… А как же твое здоровье? Может, не стоит торопиться?»
«Да нет, что вы, Светлана Петровна, я прекрасно себя чувствую! Врач сказал, я здорова, просто переволновалась. Так что завтра утром сдаю анализы для проформы и сразу на сделку!» — я чеканила слова, вкладывая в них всю свою волю.
«Понятно… понятно… — пробормотала она. — Ну, тогда… до вечера, может, загляну».
Когда я положила трубку, Игорь озадаченно посмотрел на меня: «Странно, да? Будто она и не рада совсем».
Я лишь пожала плечами, пряча глаза. Моя ловушка захлопнулась. Теперь оставалось только ждать.
Ближе к восьми вечера я отправила Игоря в магазин под надуманным предлогом — закончился хлеб и ужасно захотелось лимонов к чаю. Когда за ним щелкнул замок входной двери, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Представление начиналось. Я села на диван в гостиной, положила рядом телефон экраном вниз и, незаметно коснувшись иконки диктофона, включила запись. В комнате стояла такая тишина, что я слышала гул крови в ушах.
Прошло не больше десяти минут. В замке мягко повернулся ключ — у Светланы Петровны, конечно же, был свой. Дверь тихо открылась и закрылась. Я замерла, не дыша. В коридоре послышались тихие, крадущиеся шаги. Не ее обычная деловитая и чуть шумная походка. Она шла как хищник, подбирающийся к добыче.
В дверном проеме гостиной появилась ее фигура. В руках она держала небольшой термос, от которого исходил знакомый, приторно-травяной аромат, вызывавший у меня теперь приступы тошноты.
«Алиночка, ты здесь, деточка? А где Игорь?» — ее голос был вкрадчивым, медовым, но в глазах плескалась холодная сталь.
«В магазин вышел, скоро вернется», — я старалась, чтобы мой голос не дрожал.
«Вот и хорошо, — кивнула она, подходя ближе. — Я тебе тут принесла… сбор особенный. Успокаивающий. Перед завтрашним днем тебе нужно хорошо выспаться, набраться сил. Выпей, пока горяченький».
Она открутила крышку термоса и налила в нее дымящуюся, мутноватую жидкость темно-коричневого цвета. Запах ударил в нос — к привычной смеси трав примешивался еще какой-то резкий, аптечный оттенок. Мои ладони мгновенно стали влажными. Это была последняя порция. Та самая, которая должна была сделать меня «неадекватной» и «больной» на утро, сорвав «сделку».
«Спасибо большое, Светлана Петровна, но я, пожалуй, не буду, — я мягко, но твердо отодвинула протянутую мне крышку-чашку. — Что-то не хочется сегодня».
Улыбка сползла с ее лица, обнажая жесткую, недовольную гримасу.
«Как это не хочется? — в ее голосе появились давящие нотки. — Алина, я для тебя старалась, травы подбирала. Тебе это необходимо. Ты же сама говорила, что тебе нехорошо. Вот, выпей, и все как рукой снимет».
«Мне уже лучше. Правда. Не стоит, спасибо», — повторила я, вжимаясь в спинку дивана.
На ее лице промелькнуло раздражение, сменившееся плохо скрываемой паникой. Время уходило, Игорь мог вернуться в любую минуту.
«Алина, не капризничай! — приказала она, ее голос стал громче и резче. — Я сказала, тебе это нужно! Пей!»
Она сделала шаг вперед и почти силой попыталась всунуть мне в руки чашку. Я отшатнулась.
«Я не буду это пить!» — мой голос сорвался.
«Будешь! — почти выкрикнула она, теряя последние остатки самообладания. — Ты должна это выпить! Немедленно!»
Она схватила меня за плечо одной рукой, а второй пыталась поднести чашку к моим губам. Я уворачивалась, чувствуя, как по щеке скользнула горячая капля отвара. В этот самый момент в коридоре снова щелкнул замок.
Дверь распахнулась, и на пороге замер Игорь с пакетом продуктов в руках. Он смотрел на нас широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами — на свою мать, которая впилась мертвой хваткой в плечо его жены, пытаясь силой влить в нее какую-то жидкость, и на меня, бледную, испуганную, с мокрым следом на щеке.
«Мама?.. Алина?.. Что здесь происходит?» — его голос прозвучал глухо, растерянно.
Этот вопрос стал последней каплей. Светлана Петровна отпустила меня так резко, что я откинулась на подушки. Ее лицо исказилось от ярости. Вся ее маска идеальной, заботливой свекрови рассыпалась в прах, и передо мной стояла совершенно другая женщина — чужая, злая, доведенная до отчаяния. Она развернулась к Игорю, но ее палец был направлен на меня.
«Ты! Это все ты! — завизжала она, и этот визг полоснул по натянутым нервам. — Ты нарушила всё, что я задумала! — кричала свекровь, не скрывая своей ярости. — Из-за тебя всё пошло наперекосяк, как мне теперь быть?!»
Игорь ошарашенно смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. А ее уже несло, словно прорвавшуюся плотину. Слова лились из нее грязным, бешеным потоком, смешиваясь со слезами злости и бессилия.
«Я всё так хорошо спланировала! — выкрикивала она, жестикулируя. — Всё было бы прекрасно! Мы бы остались здесь! Игорь бы работал на своей стабильной работе, рядом со мной! А ты… ты со своим переездом! Я же не могла этого допустить! Я не могла позволить тебе утащить его!»
Она перевела на меня пылающий ненавистью взгляд.
«Я не хотела ничего плохого! Я просто хотела, чтобы ты немного приболела! Совсем чуть-чуть! Чтобы Игорь увидел, что тебе нужен покой, домашний уход, а не эти твои авантюры в другом городе! Чтобы он одумался! Поэтому я и давала тебе эти отвары! А ты… ты все испортила своим врачом!»
Игорь пошатнулся, словно его ударили. Он медленно опустил пакет на пол. Продукты с глухим стуком покатились по ламинату.
«И документы… это тоже я, — не унималась она в своем страшном признании. — Я их спрятала, чтобы выиграть время! И риелтору я звонила! Я сказала, что в квартире проблемы! Все для того, чтобы вы остались! Чтобы мой сын был рядом! А ты… ты все разрушила! Все мои планы! Ты всё у меня отняла!»
Она замолчала, тяжело дыша, и в наступившей звенящей тишине был слышен лишь тихий гул холодильника на кухне и стук моего сердца. Я медленно протянула руку и, подняв с дивана телефон, нажала на кнопку «Стоп». Взгляд Игоря упал на экран, затем на меня, затем снова на его мать, чье лицо теперь выражало не ярость, а панический, животный ужас от осознания того, что она только что наговорила.
Тяжелая входная дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезая нас от криков и рыданий на лестничной клетке. Наступила такая оглушительная тишина, что я слышала, как гудит кровь в ушах. Мой телефон, все еще сжимаемый в руке, казался ледяным и чужеродным предметом. На полу у дивана растекалась темная лужа — тот самый «лечебный» отвар, который должен был стать последним гвоздем в крышку моего будущего. Игорь стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на эту лужу так, будто видел перед собой не пролитый чай, а руины всей своей прошлой жизни. Он не смотрел на меня. Кажется, он просто не мог.
Я медленно разжала пальцы и нажала кнопку на экране телефона, останавливая запись. Этот маленький красный кружок погас, и вместе с ним, кажется, из меня ушли последние силы. Ноги подкосились, и я опустилась на край кресла, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Не было ни триумфа, ни злорадства, только гулкая, выматывающая пустота. Все закончилось. И что теперь?
— Алина… — голос Игоря был хриплым, словно он не говорил несколько дней. Он наконец оторвал взгляд от пола и посмотрел на меня. В его глазах была такая бездна боли, стыда и раскаяния, что у меня перехватило дыхание. — Алина, прости меня. Прости, пожалуйста.
Он сделал шаг ко мне, потом еще один, и рухнул на колени у моих ног, уткнувшись лицом в мои ладони. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Весь его мир, построенный на слепой сыновьей любви и доверии к матери, только что разлетелся на тысячи осколков, и я видела, как эти осколки ранят его изнутри.
— Я… я был таким дураком, — бормотал он, и его горячее дыхание обжигало мои холодные пальцы. — Таким слепым идиотом. Она говорила, а я верил. Она приносила эти свои отвары, а я думал: «Какая забота». Ты говорила, что тебе хуже, а я… я думал, ты просто устала, нервничаешь. Я посмел сомневаться в тебе, Алина. В тебе! Как ты можешь меня простить?
Я молча гладила его по волосам, перебирая жесткие пряди. Гнев, который копился во мне неделями, куда-то испарился, оставив после себя лишь горькую жалость. Не к ней, нет. К нему. К нам. К тому, что мы потеряли по пути к этой страшной правде.
— Игорь, встань, — тихо попросила я. — Пожалуйста, встань.
Он поднял на меня заплаканное, растерянное лицо. Я видела в нем не только своего мужа, но и маленького мальчика, у которого только что отняли самую главную опору в жизни.
— Она… она травила тебя, — произнес он с ужасом, словно только сейчас до конца осознавая смысл услышанного. — Она могла… Боже, что она могла с тобой сделать… А я стоял и смотрел. Говорил, что мама лучше знает.
— Ты не знал, — сказала я, и это была правда. — Ты не мог представить, что родная мать способна на такое. Никто бы не смог.
Мы еще долго сидели в тишине. Я принесла тряпку и вытерла пол. Игорь механически поднял осколки чашки. Эти простые бытовые действия помогали не сойти с ума, заземляли, возвращали в реальность, от которой хотелось выть. Мы не обсуждали, что будет дальше. Казалось, будущего просто не существует, есть только это вязкое, мучительное «сейчас».
А потом зазвонил телефон Игоря. Он вздрогнул, посмотрел на экран. Незнакомый номер. Он сбросил вызов. Телефон зазвонил снова. И снова. На третий раз я кивнула ему: «Возьми. Может, это что-то важное».
Он ответил, включив громкую связь. Голос в трубке был женский, встревоженный. Наша соседка с нижнего этажа, баба Валя.
— Игорек, сынок, тут такое дело… Маме твоей плохо стало прямо на лестнице. Она села на ступеньки, за сердце схватилась… Мы скорую вызвали. Ее увезли только что. Сказали, с сердцем совсем нехорошо.
Игорь замер, его лицо стало совсем белым, как полотно. Он медленно опустил телефон. Увезли. Скорая. Сердце. Слова эхом отдавались в мертвой тишине нашей квартиры.
— Я должен ехать, — сказал он, глядя куда-то сквозь меня.
— Игорь… — начала я, не зная, что сказать.
— Она моя мать, Алина, — перебил он меня глухо. — Что бы она ни сделала… она моя мать. Я должен быть там.
Я не стала его удерживать. Что я могла сказать? Я понимала его раздвоенность. Гнев и обида боролись в нем с чувством долга, которое впитывается с молоком матери. Он быстро оделся, на секунду остановился у двери, посмотрел на меня с мольбой о понимании и вышел. Дверь снова закрылась, но на этот раз ее звук не принес облегчения. Тревога ледяными щупальцами сжала мое собственное сердце.
Следующие два часа были самыми длинными в моей жизни. Я ходила из угла в угол, переслушивала диктофонную запись, пытаясь поверить, что все это произошло наяву, а не в страшном сне. Голос Светланы Петровны, срывающийся на визг, ее чудовищные признания… А потом я стирала запись. Мне больше не нужны были доказательства. Главное доказательство сидело сейчас в больничном коридоре, разрываясь между ненавистью и сыновним долгом.
Телефонный звонок заставил меня подпрыгнуть. Это был Игорь.
— Алин? — его голос в трубке был странным. Тихим. Каким-то оглушенным.
— Что? Что с ней? — выпалила я.
— Она в реанимации. Состояние стабильно тяжелое. Но… Алин, я тут кое-что узнал.
Он замолчал, подбирая слова.
— Говори, Игорь. Не молчи.
— Я сидел в коридоре, — начал он медленно, словно вспоминая что-то невероятное. — Вышел врач. Я спросил, что с ней. А он посмотрел на меня и говорит: «Вы ее сын? Странно, что вы не в курсе. У вашей матери давние и очень серьезные проблемы. Мы ее уже несколько лет наблюдаем. Лечение, которое она проходит, очень специфическое и… затратное. Она всегда говорила, что справляется сама».
Я слушала, и мороз пробежал по моей коже. Какое лечение? Мы ничего об этом не знали. Она всегда выглядела абсолютно здоровой, цвела и пахла, раздавала советы налево и направо.
— Я не понял сначала, — продолжал Игорь, и в его голосе слышалось потрясение. — Подумал, он что-то путает. Но потом… ее вещи отдали мне. Сумку. Я… Алин, я знаю, что это неправильно, но я открыл ее. Там были не только кошелек и ключи. Там была папка с медицинскими документами. Выписки из частной клиники… счета…
Он снова замолчал. Я слышала его тяжелое дыхание.
— Игорь, что там?
— Тут… тут счета на огромные суммы. За какую-то экспериментальную терапию. За последние полгода… суммы просто космические. И назначения, обследования… У нее тяжелое хроническое заболевание. Уже очень давно. И она никому не говорила. Ни мне, ни отцу, пока он был жив. Никому.
Картинка в моей голове начала стремительно меняться. Все вставало с ног на голову. Жестокая интриганка, эгоистичная собственница… этот образ вдруг подернулся дымкой и стал распадаться.
— Она боялась, — произнес Игорь так тихо, что я едва расслышала. — Теперь я понимаю. Я позвонил в эту клинику, представился ее сыном, сказал, что занимаюсь ее делами… Они подтвердили. У нее были огромные обязательства по оплате лечения. Она платила каждый месяц. Алин… она панически боялась, что мы уедем. Что я найду новую работу, где первое время будет нестабильный заработок. Она думала, что наш переезд — это ее смертный приговор. Что я, ее единственный источник поддержки, оставлю ее здесь одну, без возможности оплачивать терапию, которая поддерживала в ней жизнь. Ее поступки… они не от злобы или эгоизма. Они от животного, отчаянного страха смерти. Она боролась за свою жизнь. Так, как умела. Страшно, чудовищно… но она просто хотела жить.
Я опустилась на стул. Кухня, еще недавно бывшая полем битвы, теперь казалась нереальной. Все, что я знала, во что верила последние несколько часов, рассыпалось в прах. Гнев ушел без следа. На его место пришла тяжелая, свинцовая пустота и ледяное, всепоглощающее понимание. Мы боролись не с монстром. Мы боролись с человеком, загнанным в угол смертельной болезнью и отчаянием. Это не оправдывало ее поступков, ни на грамм не уменьшало того ужаса, через который она заставила меня пройти. Но это… это все меняло. Абсолютно все. Я смотрела в темное окно, на огни ночного города, и в моей голове был только один вопрос, на который не было ответа: что нам теперь со всем этим делать?
Тишина в машине была не просто отсутствием звуков. Она была плотной, тяжелой, почти осязаемой, как густой туман, в котором мы оба тонули. Каждый из нас смотрел в свою сторону: Игорь — на дорогу, вцепившись в руль побелевшими костяшками пальцев, а я — на мелькающие огни ночного города. Огни складывались в размытые полосы, и в них мне виделись отблески яростных глаз свекрови, пузырьки в чашке с ее «лечебным» отваром, папка с документами, которую я нашла за старым комодом… Все эти образы роились в голове, не давая вздохнуть. Шок от ее признания в больничной палате не прошел, он просто сменился чем-то другим, еще более сложным.
Ярость, что кипела во мне все последние недели, не исчезла, но под ней образовался холодный, вязкий слой… жалости. Жалости, которой я не хотела. Это было несправедливо. Я имела право на гнев, на ненависть, на желание никогда больше не видеть эту женщину. Но теперь, зная о ее болезни, о ее отчаянном, зверином страхе, я не могла отделаться от этого нового, мучительного чувства. В моей голове боролись два образа: хитрая, жестокая интриганка, готовая отравить невестку ради собственной выгоды, и испуганная, смертельно больная женщина, цепляющаяся за единственную соломинку. И я не знала, какой из этих образов был настоящим. Возможно, оба.
Когда мы наконец подъехали к нашему дому и заглушили мотор, тишина стала совсем невыносимой. Игорь повернулся ко мне. Его лицо, в свете уличного фонаря, казалось постаревшим лет на десять. В его глазах была такая бездна вины и боли, что мой собственный гнев на мгновение отступил.
— Алина… — начал он тихо, словно боялся разбить хрупкое перемирие, установившееся между нами. — Прости меня. Я был таким слепцом. Я… я должен был тебе верить. Каждому твоему слову, каждому твоему предчувствию. Я видел только то, что хотел видеть: заботливую мать и… и невнимательную жену. Прости меня, если сможешь.
Он не просто извинялся. Он каялся. И я видела, что его раскаяние было искренним. Я молча кивнула, не в силах произнести ни слова. Мы поднялись в квартиру, ставшую для меня за последние недели полем боя. Здесь все еще витал ее едва уловимый запах — смесь лаванды и каких-то сухих трав. Я поежилась.
Мы долго сидели на кухне, той самой, где она так часто поила меня своим «целебным» чаем. Игорь заварил обычный, черный, и пар от чашек поднимался в звенящей тишине.
— Я не могу ее простить, Игорь, — наконец сказала я, и мой голос прозвучал глухо и чуждо. — То, что она сделала… она пыталась разрушить нашу жизнь. Она покушалась на мое здоровье, на наше будущее. И даже если она сделала это из-за болезни… это не оправдание.
— Я знаю, — ответил он, не поднимая глаз от своей чашки. — Я и не прошу тебя ее прощать. Я сам не знаю, смогу ли. Но… что нам теперь делать? Мы не можем просто бросить ее. Не теперь.
В его словах была вся тяжесть этого выбора. С одной стороны — предательство, которое невозможно забыть. С другой — сыновний долг и простое человеческое сострадание к больному, сломленному человеку. Мы говорили почти всю ночь. Говорили так, как не говорили, наверное, никогда за все время наших отношений. Без недомолвок, без попыток что-то скрыть или сгладить. Мы вываливали друг на друга всю боль, весь страх, всю растерянность. Игорю было стыдно за свою слепоту, мне — горько от пережитого одиночества в этой борьбе. Но выплеснув все это, мы почувствовали не опустошение, а странное, хрупкое единение. Мы снова были вместе, в одной лодке, посреди этой бури.
Именно тогда, под утро, когда первые серые лучи заглянули в наше окно, Игорь озвучил решение. Оно рождалось в нашем тяжелом разговоре, оно было выстрадано, и оно было единственно верным.
— Я закрою все ее финансовые вопросы по лечению, — сказал он твердо. — Все до последнего счета. Это мой долг как сына. Но она не останется здесь. И мы не останемся. Мы уедем, как и планировали. Но… я найду для нее хороший пансионат. С постоянным медицинским наблюдением, с уходом. Там, в нашем новом городе. Или в пригороде, недалеко от нас.
Я смотрела на него, пытаясь осознать его слова. Перевезти ее с собой? После всего?
— Так, — продолжил он, угадав мои мысли, — я смогу быть уверен, что она получает всю необходимую помощь. Я смогу ее навещать, контролировать ее состояние. Выполнять свой долг. Но… на безопасном для нас расстоянии. Для тебя. Для нашей семьи. Она больше никогда не переступит порог нашего дома без приглашения. Она больше никогда не сможет вмешаться в нашу жизнь. Это единственный способ спасти ее, не утонув самим.
Это не было прощением. Это был трезвый, почти хирургический расчет. Компромисс между сердцем и разумом. Помочь, но обезопасить себя. Я долго молчала, взвешивая все. Ярость внутри меня все еще тлела, но я понимала, что Игорь прав. Бросить ее сейчас на произвол судьбы он бы не смог, и эта вина потом отравила бы уже нашу с ним жизнь. А так… так мы ставили точку. Четкую, ясную границу.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Я согласна.
Следующие две недели прошли в суете. Пока я занималась подготовкой к переезду, который теперь уже ничто не могло остановить, Игорь мотался по больницам и клиникам. Он действительно оплатил все огромные счета за ее экспериментальную терапию. По вечерам он садился за ноутбук и искал подходящее место. В итоге нашел. Небольшой, очень приличный частный пансионат в сосновом бору, в тридцати километрах от города, куда мы переезжали. С отличными отзывами и круглосуточной медицинской помощью.
В последний раз мы навестили ее за день до нашего отъезда. Палата пахла стерильностью и тихим угасанием. Светлана Петровна сидела в кресле у окна, укутанная в шаль. Она похудела и словно вся съежилась, стала маленькой, хрупкой. Куда делась та властная, полная жизни женщина?
Она подняла на нас глаза. В них не было больше ни ярости, ни огня. Только тусклая пелена усталости и… смирения.
Игорь присел перед ней на корточки. Он говорил тихо, ровно, без эмоций, излагая их совместное решение. О том, что ее лечение оплачено. О том, что для нее найдено место, где о ней позаботятся. О том, что завтра мы уезжаем, и она поедет туда через несколько дней, как только все будет готово к ее переводу.
Она слушала молча, не перебивая. Ее руки безвольно лежали на коленях. Когда Игорь закончил, она долго смотрела куда-то сквозь него, а потом ее взгляд переместился на меня. Я стояла у двери, готовая в любой момент отступить. В ее взгляде не было ненависти. Было что-то похожее на горькое признание своего поражения.
— Это правильно, — прошептала она одними губами. Голос ее был слаб и надтреснут. — Так будет правильно.
И это было все. Ни просьб о прощении, ни оправданий. Лишь тихое принятие последствий. Это молчание было громче любых криков. Мы ушли, не сказав больше ни слова.
А на следующее утро мы ехали в машине. Вещи были отправлены транспортной компанией, квартира продана, старая жизнь осталась позади. Шоссе ровной серой лентой убегало под колеса, унося нас все дальше и дальше от города, который принес нам столько боли. За окном проносились поля, леса, маленькие деревеньки. Солнце било в лобовое стекло, слепило, но это была хорошая, теплая слепота, обещавшая новый день.
В какой-то момент, на середине пути, рука Игоря нашла мою и крепко сжала. Я переплела наши пальцы. Между нами больше не было стен, не было тайн и недомолвок. Только это крепкое, уверенное пожатие. Мы выдержали. Мы прошли через этот кошмар, и наш союз не просто уцелел — он закалился, стал прочнее стали. Мы смотрели вперед, на дорогу, которая вела нас в новую жизнь. В жизнь, где мы были по-настоящему вместе, готовые встретить любую бурю, потому что теперь точно знали — мы справимся.