Глава 6. Король Одессы
Роскошный «Паккард» нёсся по тёмным улицам, распугивая редких прохожих. Внутри, на мягком бархате, пахло дорогим табаком и властью.
Сенька Псаломщик всё ещё не мог прийти в себя.
— Миша, да она же… она же тебя ненавидит!
— Ничего, — спокойно ответил Король Одессы, глядя в непроглядную темноту за окном. — Полюбит.
Автомобиль резко затормозил у «Монте-Карло». Мишка вышел, не оборачиваясь.
— Я жду новостей утром, Сенька. Всех новостей.
Сенька Псаломщик остался в машине один. Он смотрел вслед своему командиру. Сенька знал Мишку Япончика много лет. Видел его в ярости. Видел на «деле». Видел в бою. Но таким он не видел его никогда.
Он видел азарт. Азарт игрока, который поставил на одну карту не просто деньги — всего себя.
— «Полюбит»… — пробормотал Сенька в темноту и стукнул кулаком по колену. — Ой, мама… Будет нам всем весело.
Он поймал себя на том, что ему почти жаль эту девчонку. Почти.
Сенька отдал приказ шофёру. Машина рванула в тот район, где жила семья Аверман. Приказ Короля нужно выполнять немедленно.
***
Тем же утром. Квартира Аверманов на тихой улице.
Мир Цирли Аверман пах иначе, чем мир Япончика. Он пах не порохом и махоркой, а пылью старых книг, аптечной ромашкой и свежесваренным кофе.
Их квартира была островом старого, уходящего мира. Высокие потолки, потёртая, но добротная мебель, пианино с пожелтевшими клавишами и главное — книги. Книги были везде.
После той ночи в кабаре в этом мире что-то безвозвратно треснуло.
Цирля стояла у окна, глядя, как дворник мёл пожухлые осенние листья. Перед глазами стояло его лицо. Не лицо бандита из газетных страшилок, а лицо человека. Спокойного, уверенного, со странными, пронзительными глазами.
И самое страшное — она помнила его последнюю фразу: «Для вас… я Моисей».
Он вторгался, ломал её защиту.
— Ты не должна была так с ним говорить, Цилечка, — голос отца вырвал её из мыслей.
Зельман Аверман, тихий, интеллигентный человек, всю жизнь продававший ткани, сидел за столом и дрожащими руками пытался налить себе чаю.
— Ты не понимаешь, кто это. Этот человек… он держит город за горло. А ты говоришь ему «хам». Боже, Боже…
— А кто он? — резко обернулась Цирля. Её щёки пылали. — Он бандит, папа! Налётчик! Вор! И весь его «полк» — такие же! То, что он спас нас от того пьяного матроса, не делает его героем. Это была просто драка двух пауков в одной банке.
— Тише! Тише, умоляю! — Зельман Аверман побледнел ещё сильнее. — Стены слушают… Если они придут…
— Вот! — в голосе Цирли звенели слёзы. — Вот, что он сделал! Он заставил тебя бояться. Он заставил весь город бояться. Я его не боюсь. Я его…
Тук-тук-тук.
В дверь постучали. Тихо, вежливо, почти деликатно. Это не был стук патруля или пьяного матроса.
Отец и дочь замерли. Цирля увидела, как её отец втянул голову в плечи. Она сжала кулаки и сама пошла открывать.
На пороге стоял человек. Невысокий, худой, в приличном тёмном костюме и шляпе.
Он держал шляпу в руках, как коммивояжёр. Лисьи, умные глаза и вежливая, вкрадчивая улыбка. Но от этой улыбки по спине у Цирли прошёл холод.
— Мадемуазель Аверман? — голос был мягким, с певучими одесскими нотками. — Моё почтение. А господин Аверман дома? У меня к нему небольшой разговор.
— Я Сенька, — сказал он, проходя в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Можно просто Семён. От Моисея Вольфовича.
Он сел на стул в гостиной, положив шляпу на колени.
— Какая у вас… уютная квартира. Сразу видно — порядочный дом.
Зельман Аверман стоял у стола, опираясь на него, чтобы не упасть. Цирля стояла у стены, скрестив руки на груди.
— Что вам нужно? — спросила она прямо.
Сенька Псаломщик перевёл на неё свой взгляд.
— Моисей Вольфович просил передать вам своё восхищение. И… беспокойство.
— Беспокойство?
— Именно, — кивнул Сенька. — Времена нынче смутные. Очень. — Он вздохнул, как о чём-то печальном. — Всякая шваль возомнила себя властью. Матросня, анархисты, просто шпана с Пересыпи. А семья у вас видная. Дом хороший. Дочь — красавица.
Он говорил это просто, как прогноз погоды, но у Зельмана Авермана затрясся подбородок.
— Мы ничего… мы никому… — пролепетал он.
— Вот именно! — Сенька радостно улыбнулся. — Вы — люди тихие. Интеллигентные. А таких обижают в первую очередь. Моисей Вольфович очень не любит, когда обижают хороших людей.
Он наклонился вперёд. Улыбка исчезла.
— Моисей Вольфович хочет, чтобы у вас всё было хорошо. Чтобы ни один волос не упал с вашей головы. Ни с вашей, господин Аверман, ни, тем более, с головы вашей очаровательной дочери.
— Это угроза? — процедила Цирля.
Сенька Псаломщик вскинул брови в искреннем удивлeнии.
— Угроза? Мадемуазель! Что вы! Боже упаси. Это… — он подыскал слово. — Внимание. Моисей Вольфович очень внимательный человек.
Он поднялся.
— С этой минуты, — его голос стал деловым, — можете считать, что у вас нет проблем. Никаких.
Он посмотрел на старого Авермана.
— Если кто-то — неважно, в кожанке комиссара или с маузером анархиста, — просто косо на вас посмотрит… Или, скажем, домком захочет «уплотнить» вашу чудесную квартиру… Вы просто дайте мне знать. Или не давайте. Мы сами узнаем.
Он повернулся к Цирле.
— А вам, мадемуазель, Моисей Вольфович просил передать, что сегодня вечером в Оперном дают «Кармен». Он будет ждать вас в своей ложе. В семь.
Он вежливо поклонился и вышел.
В квартире повисла оглушительная тишина, нарушаемая только громким тиканьем часов.
Зельман Аверман медленно опустился на стул и обхватил голову руками. Цирля стояла, бледная, как полотно.
Она только что поняла. Это было хуже, чем угроза. Хуже, чем налёт. Её семью только что вежливо, с улыбкой, взяли в заложники.
***
Два часа спустя.
В дверь снова постучали. На этот раз громко, по-хозяйски.
Цирля открыла.
На пороге стоял председатель их домкома, товарищ Шварц, и двое хмурых людей в шинелях.
— Гражданка Аверман, — не глядя ей в глаза, пробубнил Шварц. — По решению комитета, ввиду острой нужды пролетариата, мы вынуждены произвести… э-э-э… уплотнение. В вашу квартиру вселяются две семьи рабочих.
Сердце Цирли ухнуло. Это был конец.
— Вы не имеете права! — выкрикнул из комнаты её отец.
— Мы имеем все права! — рявкнул один из людей в шинелях. — Революционный закон! А ну, посторонитесь, гражданка!
Он грубо оттолкнул её и шагнул в прихожую.
И в этот момент на лестничной клетке, этажом ниже, раздался спокойный, певучий голос.
— Товарищ Шварц, а можно вас на два слова?
Председатель домкома замер. Он узнал этот голос. Он медленно обернулся.
Внизу, на лестнице, прислонившись к перилам, стоял Сенька Псаломщик. Он чистил ногти маленьким перламутровым ножиком.
— Я, кажется, — вежливо начал Сенька, — говорил вам вчера, что этот дом… как бы это сказать… под особым присмотром?
Лицо Шварца стало серым.
— Я… Семён… Мы… это приказ Ревкома…
— Ревком? — Сенька усмехнулся. — Ревком далеко. А я близко.
Он медленно закрыл ножик.
— Шварц, ты человек умный. Ты же понимаешь, что Моисей Вольфович очень расстроится, если узнает, что у господина Авермана вдруг испортилось настроение?
Двое в шинелях напряглись.
— А ты ещё кто такой, защитник буржуев?!
Сенька даже не посмотрел на них.
— А вы, хлопцы, не из нашего района. Залётные. — Он вздохнул. — Зря вы сюда пришли. Очень зря.
Он сделал едва заметный жест рукой. Из-за его спины, из темноты лестничного пролёта, бесшумно вышли четверо. Крепкие, молчаливые, в кепках, надвинутых на глаза.
— Проводите товарищей, — мягко попросил Сенька. — Объясните им политику партии.
Двое в шинелях дёрнулись было к кобурам, но не успели. Через десять секунд на лестнице снова стало тихо.
Сенька Псаломщик посмотрел на трясущегося Шварца.
— Так что, товарищ председатель? Решён вопрос с уплотнением?
— Решён! — пискнул Шварц. — Ошибка вышла! Ошибка!
— Вот и славно. — Сенька улыбнулся. — Бывайте здоровы.
Он повернулся и посмотрел вверх. Цирля всё ещё стояла в дверях своей квартиры. Она всё видела. Сенька подмигнул ей и приложил палец к губам.
— Моисей Вольфович будет ждать в семь. Не опаздывайте.
И он исчез.
Цирля медленно закрыла дверь. Заперла её на все замки. Она прислонилась спиной к дереву. Её колотило.
Она ненавидела этого человека. Япончика. Она презирала его методы. Но он только что спас их. Спас так, как не мог спасти ни один закон, ни один комиссар.
Она была в ловушке. Он не просто хотел её. Он вплетал её в свою паутину. Он делал её… соучастницей.
Цирля посмотрела на часы. До семи оставалось несколько часов. Она подошла к шкафу и достала своё лучшее платье.
«Хорошо, Моисей, — подумала она, глядя на своё бледное отражение в зеркале. — Вы хотите „Кармен“? Вы её получите».
🤓 Спасибо за ваш интерес к книге и поддержку