Следующие дни Даша прожила в странном, отстраненном состоянии, будто перемещаясь по миру сквозь толщу мутного, непроницаемого стекла. Голоса, шипящ
ие у нее за спиной на улицах поселка, избегающие взгляды из-под опущенных век, внезапно замолкающие, оборванные, разговоры при ее появлении у магазина — все это больше не ранило, не цеплялось за душу острыми колючками. Как будто после того разговора с Ритой внутри нее окончательно выросла и укрепилась та стена, о которой она лишь смутно думала раньше. Высокая, сложенная из грубого, темного камня, без окон, без щелей. За этой стеной было тихо, спокойно и безопасно. Там, в этом внутреннем мире, были ее дочь, дом, пахнущие солнцем и дождем травы и неотъемлемое, выстраданное право жить так, как она сама выбрала, не оглядываясь на чужие пересуды.
Она больше не пыталась встретиться взглядом с соседками, толпившимися с ведрами у скрипящего колодца, не отвечала на их вымученные приветствия, брошенные как бы мимоходом. Она просто шла, плавно и неспешно, держа спину прямо, неся тяжелое, плескавшееся ведро с ледяной водой, оттягивавшее плечо, или плетеную корзину, набитую травами. Ее молчание, невозмутимое лицо, были красноречивее любых гневных тирад или униженных оправданий. Оно беззвучно, но отчетливо говорило каждому встречному: «Я вас вижу. Я вас слышу. Но отныне вы для меня — лишь пыль на дороге. Вы больше не имеете ни малейшего значения».
Рита, наблюдая за этими изменениями изо дня в день, с тоской в сердце вспоминала ту Дашу, что могла легко и заразительно улыбаться яркому солнцу, пробивающемуся сквозь тучи, и подтрунивать над ее, Ритиными, неуклюжими, комичными попытками отличить пижму от ромашки. Теперь Даша была сосредоточена, как часовой на посту, немногословна и быстра в каждом своем движении. Она собственноручно составила подробный график сбора разных трав, с математической холодностью рассчитала, сколько именно сырья нужно заготовить впрок на долгую, суровую зиму, и с помощью все той же Риты, служившей ей парой рабочих рук, организовала на пыльном, захламленном чердаке, под самой стрехой, небольшую сушилку из старых оконных рам, затянутых чистой марлей.
— Знаешь, — как-то вечером, когда за окном медленно гасли багровые краски заката, сказала Рита, беспокойно наблюдая, как Даша с хирургической точностью взвешивает на маленьких ручных весах порции сушеной мяты, — мне начинает казаться, что ты нарочно, сознательно становишься похожей на полынь. Такой же горькой. Колючей. И... неприступной. Отталкивающей.
Даша даже не подняла глаз от блестящих гирек, ее ловкие пальцы продолжали методично перебирать сухие, шелестящие листочки, отсчитывая граммы.
— Полынь очищает. И защищает. От гнили, от порчи, от дурного глаза. Иногда быть горькой и неприятной — это единственный разумный способ выжить.
— Но ты же не хочешь всю оставшуюся жизнь просидеть в этой добровольной осаде, за этой... чертовой стеной? — голос Риты дрогнул, в нем прозвучали нотки отчаяния и неподдельной боли за подругу.
— Я не одна, — Даша наконец оторвала взгляд от весов и посмотрела на подругу прямо, и в ее глазах, казавшихся такими глубокими и темными, не было ни злобы, ни обиды. Была лишь уверенность человека, принявшего свое одиночество как данность. — У меня есть Анюта. Есть ты, пока ты здесь, и я этому безмерно рада. Есть это дело, которое меня кормит и дает смысл двигаться дальше. А они... — она резким, отсекающим жестом махнула рукой в сторону окна, за которым угадывались огоньки в окнах соседских домов, — ...они просто фон. Шум за окном. Я перестала его слушать. Хотят платить больше,как откуп? Да пусть. Это их право и решение… В какой-то степени подобные слухи мне только на руку.
Как-то раз, уже в сумерках, к ней пришла пожилая, согбенная женщина, у которой от сырости и возраста невыносимо ныли суставы на кривых пальцах. Она робко стояла на пороге, не решаясь переступить его, жалко переминалась с ноги на ногу, сжимая в исчерченных жилами пальцах истрепанный краешек платка.
— Дарья... Дочка... Слышала я, ты... можешь помочь. Бабушка твоя, Нина-то Семеновна, вроде как мазь особую от этой хвори имела... От ломоты...
Даша молча, не приглашая войти дальше в дом и не одаривая улыбкой, выслушала ее сбивчивый лепет. Молча, без суеты нашла нужную баночку с густой, темной, пахнущей дымом и воском мазью в своем запасе. Она дала четкие, короткие, как команды, инструкции, глядя куда-то в пространство над головой женщины:
— Втирать досуха утром и на ночь. Не греть. Не мочить два часа после. — Без обычных в таких случаях мягких, утешительных, житейских слов: «Ничего, бабушка, пройдет» или «Помажьте, полегчает, возрастное». Она была холодным, бесстрастным профессионалом, оказывающим платную услугу. Не соседкой, по-человечески, от сердца помогающей соседке.
Женщина, бормоча бессвязную, прерывистую благодарность и не поднимая на нее глаз, уходя, оставила на краю стола несколько смятых, засаленных банкнот. Даша не кивнула, не улыбнулась ей в след. Она спокойно подошла, пересчитала деньги, не скрывая этого, аккуратно, по-деловому отложила их в отдельный холщовый мешочек для расчетов и сделала пометку в бабушкиной старой, потрепанной тетради для учета расходов и доходов. «Мазь суставная. 1 порция». Все.
Без эмоций.
Без личного участия.
Только факты.
Рита, наблюдая за этой сценой из глубины комнаты и прижимая к груди Анюту, смотрела на подругу с щемящей грустью. Она-то понимала, что это — крепкий панцирь, который надела на свое израненно сердце уставшая от борьбы душа. Что за этой ледяной бездушностью притаилась, все та же ранимая девушка, которой до слез, до физической боли обидно от людской несправедливости, жестокости и гнетущего одиночества. Но пробить выстроенную и уже закаленную броню она сейчас, увы, не могла.
Не было у нее такого молота.
Поздним вечером, укачивая в колыбельке посасывающую во сне кулачок Анюту, Даша как обычно, сидела на полу рядом, подложив под себя подушку, и тихо пела ей свою любимую колыбельную. Ее голос нежный, бархатный и безмерно ласковый, был полной, разительной противоположностью тому, ровному и холодному, каким он звучал днем, в общении с внешним миром. И Рита, стоя в темном дверном проеме, прислонившись к косяку и глядя на эту трогательную сцену, с болью в сердце понимала: стена, которую Даша с такой отчаянной скоростью возвела вокруг своего сердца, имела одни-единственные, наглухо запертые ворота. И единственный ключ от этих ворот был только у маленькой Анюты. Для дочери её сердце оставалось по-прежнему мягким, трепетным, уязвимым и полным безграничной любви. Для всего остального мира оно медленно и верно превращалось в холодный неприступный камень.
И в этой неприступной стене была ее горькая победа.