В этом городе дерьмо имело свойство всплывать в самый неподходящий момент. И сейчас оно сидело в дорогой машине, смотрело на тебя через лобовое стекло и улыбалось так, будто это ты, а не оно, по уши в проблемах.
Воронов не вышел. Боссы такого калибра не пачкают туфли из кожи страуса в грязи промзоны. Они наблюдают. Как энтомолог за жуком, которого он сейчас будет препарировать. Его лицо, подсвеченное приборной панелью, было спокойным, почти благостным. Лицо святого с иконы, если бы святые крышевали наркотрафик и торговлю детьми.
А вот Овечкин вышел. Сергей. "Овечка". Мой старый боевой товарищ. Человек, которому я когда-то зашивал печень, пробитую осколком, в грязной палатке, пока земля ходила ходуном. Он вышел из-за руля, поправил форменную куртку и захлопнул дверь с таким звуком, будто закрыл крышку гроба. Моего.
Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к бугаю, которого я вырубил, и тому, что корчился на земле, держась за раздробленную руку. В глазах Овечкина не было ни удивления, ни злости. Только усталость. Такая же, как у меня, только другого сорта. У меня — усталость от борьбы с самим собой. У него — от проигрыша.
— Док, — сказал он, наконец подняв на меня глаза. Голос ровный, служебный. Никаких "Андрюх", "братишка". Всё в прошлом. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Это сотрудники при исполнении.
Я рассмеялся. Звук получился хриплым, уродливым, как будто смеялся ржавый замок, который пытаются провернуть.
— Сотрудники чего, Сереж? Отдела по незаконному вскрытию частной собственности и ломанию ребер гражданским? У вас там новое подразделение открыли?
Мужик, которого я вытолкнул из гаража, очухался и пошел на меня, сжимая кулаки. Овечкин поднял руку, не глядя на него.
— Алик, стоять. Это мой… клиент.
Алик остановился. Послушный, как питбуль на коротком поводке. Это была стая. И Овечкин был в ней не вожаком, а просто цепным псом, которого спустили с поводка, чтобы он притащил хозяину сбежавшую дичь.
— Зачем, Андрюх? — Овечкин сделал шаг ко мне. — Ну вот зачем? Позвонил бы. Сказал бы. Мы бы все решили. Тихо, мирно.
— Как вы решаете? Как с этим пареньком? — я кивнул на второго бойца, который уже пришел в себя в моем подъезде и сейчас стоял, прислонившись к машине Воронова. На виске у него темнел внушительный синяк. — Провели бы "разъяснительную работу"?
— Девчонка — воровка, — отчеканил Овечкин, и в его голосе прорезался металл. — Она украла вещь, очень важную для… порядка в этом городе. Вещь надо вернуть. А вора — наказать. Это закон.
— Это не закон, Сереж. Это понятия. А я по ним жить не приучен. Ты, видимо, забыл.
Он вздохнул. Подошел почти вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и предательством. Он говорил тихо, чтобы слышал только я.
— Она пустое место. Расходник. Её завтра забудут. А ты — врач. Был лучшим. Этот город… Михаил Сергеевич… он дает ему жить. Он может и тебе дать. Клинику. Частную практику. Любые деньги. Забудь про эту малолетку, и завтра ты начнешь новую жизнь. Ту самую, о которой мечтал.
Он умел бить по больному. Он знал, куда целиться. В мою ничтожность, в мою пропитую надежду. В ту крошечную, почти сдохшую мечту о том, чтобы снова взять в руки скальпель и быть кем-то.
Я посмотрел через его плечо на Воронова. Тот слегка кивнул мне, как бы подтверждая предложение. И улыбнулся.
В этой улыбке было всё. Он был дьяволом-искусителем, который не обещает тебе власть над миром. Нет, он был умнее. Он предлагал тебе то, чего ты хочешь больше всего. Простое человеческое исцеление. За маленькую услугу. Всего лишь за одну никчемную, сломанную душу.
— А что будет с ней? — спросил я, глядя в глаза Овечкина.
— С ней всё будет по справедливости, — он не отвел взгляд. — Её отправят туда, где ей самое место. Она больше никого не побеспокоит.
И тут я понял. Они её не убьют. Это было бы слишком просто. Слишком грязно. Нет, они её сломают. Показательно, жестоко. Так, чтобы другие "расходники" поняли, что бунтовать бессмысленно.
Они — система. И они не терпят сбоев.
— Ты знаешь, Сереж… — сказал я так же тихо. — В полевом госпитале был один закон. Мы вытаскивали всех. Своих, чужих, тех, кто в нас стрелял полчаса назад. Всех. Потому что если ты начинаешь выбирать, кого спасать, а кого оставить умирать — ты уже не врач. Ты становишься Богом. А когда человек возомнил себя Богом… он превращается в чудовище.
Глаза Овечкина дрогнули. На секунду. Всего на одну ничтожную долю мгновения я увидел в них того самого паренька, который лежал на операционном столе и шептал: "Док, не дай мне сдохнуть".
Но это прошло. Маска служаки вернулась на место.
— Значит, по-хорошему не выйдет, — констатировал он.
— По-хорошему у меня уже давно ничего не выходит, — ответил я.
Он кивнул своим бойцам.
— Взять его. Живым. Шеф хочет с ним поговорить. И найти девку. Перевернуть каждый камень, но найти.
Они пошли на меня. Алик и тот, с разбитым носом. А Овечкин просто стоял и смотрел. Как будто смотрел скучное кино, финал которого он знал наперед.
Я не стал ждать. Рванул в единственном направлении, которое оставалось. Не в темноту промзоны, где меня бы быстро загнали в угол. А прямо на них. На машину.
Это было чистое безумие. Психологическая атака. Они ждали, что я буду спасаться, убегать. Но я пошел в наступление.
Алик выставил руки, чтобы схватить меня. Я нырнул под них, проскользнул мимо и одним прыжком оказался на капоте внедорожника. Ботинки скользнули по мокрому металлу. Еще секунда — и я уже на крыше.
Всё произошло так быстро, что они даже не успели среагировать.
И вот я стоял на крыше джипа, а внизу — растерянные лица моих врагов. И я смотрел сверху вниз, прямо в глаза Воронову через лобовое стекло.
Он больше не улыбался. Он смотрел на меня с холодным, хищным интересом. С уважением хирурга к незнакомому, но очень агрессивному вирусу.
А потом я сделал то, чего они не ожидали совсем. Я ударил ногой. Со всей силы. Прямо в сирену-"мигалку", которая была установлена на крыше джипа.
Раздался треск пластика и оглушительный, прерывистый вой, который вспорол ночную тишину. Сирена, подключенная напрямую к аккумулятору, зашлась в истерике, заливая всю промзону синими, дергаными вспышками.
— У вас минута, пока сюда не съедутся все патрули города, включая честных, — крикнул я, перекрикивая вой. — Вы же не хотите огласки, верно, Михаил Сергеевич?
А потом я прыгнул. С крыши, через голову ошарашенного Алика, в темноту между гаражами. И побежал. Не оглядываясь. Я слышал за спиной яростные крики Овечкина и рев сирены. Но я уже знал, что погони не будет. Не сейчас.
Я купил нам время. Немного. Час, может, два.
Но в нашей ситуации час — это целая жизнь. И я собирался прожить её правильно.
***
Бег. У него есть свой ритм, свой звук. Хриплое дыхание, стук сердца в ушах, похожий на барабанную дробь перед казнью, и шлепанье подошв по бесконечным лужам. В армии нас учили бегать долго, до полного онемения в ногах, до металлического привкуса во рту. Учили не думать. Бег — это способ выключить мозг, оставив работать только инстинкты.
Я бежал, пока легкие не начали гореть так, будто я надышался фосфором. Железнодорожные пути. Ржавые, уходящие в никуда, как и любая дорога в этом городе. Я прыгал со шпалы на шпалу, пока не выбрался к старому, заброшенному депо на другой стороне промзоны. Здесь воняло креозотом и безнадегой. Идеальное место, чтобы отдышаться.
Я забился в тень одного из мертвых вагонов, чьи выбитые окна смотрели на мир с пустым отчаянием висельника. И только тогда позволил себе остановиться. Адреналин отступал, оставляя после себя тошноту и мерзкий, липкий холод. Я сел на влажную землю, прислонившись спиной к ледяному колесу. Тишина давила на уши после воя сирены.
В этой тишине мысли вернулись. Незваные, как приставы.
Овечкин. Серега. "Братишка". Он смотрел, как его псы идут на меня. Не дрогнул. Люди не меняются. Они просто гниют с разной скоростью. Серегина душа, видимо, была сделана из некачественного материала — скурвилась быстро, без шума и пыли. Его предложение. Клиника, деньги, "новая жизнь". Он не врал. Воронов мог это устроить. В этом городе он был богом-хирургом, который решал, какой орган вырезать, а какому дать еще немного поработать на общую систему.
И я отказался.
Дурак? Может быть. Человек, стоящий по колено в дерьме, должен хвататься за любую руку, даже если она по локоть в крови. Так говорят умные люди. Прагматики. Выжившие. Но я, видимо, был из другой породы. Из тех, кто видел, как восемнадцатилетние пацаны идут на пулеметы, просто потому что им дали приказ. Из тех, кто знает, что есть вещи страшнее смерти. Например, проснуться однажды утром, посмотреть в зеркало и понять, что ты стал таким, как Овечкин.
Из тени соседнего вагона вышла фигурка. Кира. Она нашла меня. Конечно, нашла. Такие, как она, умеют ходить по следу в темноте лучше любой ищейки.
Она подошла и села рядом. Молча. Не задавала глупых вопросов типа "Ты в порядке?". Она видела, что не в порядке. И понимала, что слова здесь — мусор.
Мы сидели так минут пять, может, десять. Просто два загнанных зверя в одной норе, зализывающие раны. Дождь почти прекратился, оставив после себя только мокрую, промозглую тишину.
— Они знают твоего дружка, — наконец сказала она. Голос был ровный, без эмоций. Просто констатация. — Того, в форме.
— Он мне не дружок, — отрезал я.
— Но был им. Так ведь? — она не унималась. Ей нужно было знать. Знать, на кого она может рассчитывать. Может ли она вообще рассчитывать. — Он предлагал тебе сдать меня.
Я не ответил. Повернул голову и посмотрел на нее. В тусклом свете, пробивающемся сквозь тучи, ее лицо казалось почти прозрачным. Синяк на скуле потемнел, стал уродливым фиолетовым пятном.
— Что было на той флешке, Заноза? По-честному.
Она молчала мгновение, решая. Потом вздохнула.
— Я не знаю. Я не смотрела. Боялась, что если посмотрят трекинг-файла, увидят, что его открывали. Но тетя Маша… она в компах шарит, сын научил. Она скопировала один файл, перед тем как в сейф положить. Назвала его как-то по-дурацки, "Рецепт пирожков". Говорит, он весил больше всего. Она мне его скинула… сюда.
Она достала из кармана старый, потрепанный телефон с треснувшим экраном. Тот самый, что чуть не убил нас в гараже.
— Покажи.
Она повозилась с экраном и протянула его мне. Это было видео. Снятое, очевидно, скрытой камерой. Качество паршивое, звук еще хуже. Но разобрать можно. На видео была комната, похожая на кабинет. И двое. Один — Воронов. Второй — человек в дорогом костюме, с холеным, столичным лицом. Тот самый "Сергей Иванович из Москвы". Они о чем-то говорили. Вернее, говорил Воронов. Он раскладывал перед москвичом какие-то бумаги, что-то показывал. И говорил о поставках. О "товаре". И о "каналах".
— "Товар", — пробормотал я. — Это дети.
Кира кивнула.
— Из приютов. Не только из нашего. Из соседних областей тоже. "Надежда" — это просто перевалочный пункт. Их отсюда переправляют. Куда — хрен его знает. Бумаги, усыновление — всё липовое. Жена Воронова всем этим заведует. Она и есть главный "поставщик".
Картинка сложилась. Мерзкая, уродливая, как опухоль с метастазами. Это была не просто местечковая банда. Это был конвейер. И флешка — это был отчет. Для московских покровителей. Или компромат одного паука на другого в одной большой банке.
— Ты понимаешь, во что ты влезла? — я вернул ей телефон. — Ты украла бухгалтерскую книгу у самого Сатаны.
— Я думала, там просто… бабки делят. Воровство, откаты… Я не знала, что там это.
В ее голосе впервые за все время прозвучало что-то похожее на раскаяние. Не за себя. За тех, других. За "товар".
Я встал. Ноги затекли. Тело требовало отдыха, а мозг — водки. Но сейчас было нельзя ни того, ни другого. Сейчас нужно было действовать. Они думают, мы бежим. Они думают, мы будем прятаться. Они прочесывают гаражи, подвалы, заброшки. Они ищут двух напуганных беглецов.
Так пусть ищут.
— Что делать будем, док? — она посмотрела на меня снизу вверх. В ее взгляде больше не было недоверия. Только ожидание.
— Будем оперировать, — сказал я, протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Эту опухоль надо вскрывать. Но анестезии не будет. Будет больно. Всем.
Она взялась за мою руку. Её ладонь все еще была холодной, но хватка была крепкой.
— Я не боюсь боли.
— Знаю. Но сейчас мы пойдем туда, где страшнее. Мы пойдем забирать твою флешку.
— Но как? Приют сейчас кишит ими. Там каждая мышь на учете.
— Правильно. Они ждут нас у парадного входа. А мы зайдем со стороны морга.
Я посмотрел на небо. Тучи начали редеть. Скоро рассвет. Самое темное время.
Время для хирургического вмешательства.
***
Любая операция начинается не со скальпеля. Она начинается с анамнеза и плана. Ты должен знать своего пациента — в нашем случае это был приют "Надежда" — знать его слабые места, его анатомию, его рефлексы на внешнее раздражение. И у тебя должен быть четкий план. План "А", план "Б", и план "В", который обычно звучит как "бежим к чертям и пытаемся не сдохнуть".
Приют "Надежда". Я был там один раз, много лет назад, еще до войны. Приезжал с комиссией из горздрава. Унылое трехэтажное здание из силикатного кирпича, обнесенное бетонным забором с узором из ромбиков. Классика советского казенного зодчества. С тех пор, как его подмяла под себя жена Воронова, фасад подкрасили в веселенький персиковый цвет. Как будто если напудрить труп, он станет живее.
— Слушай сюда, Заноза, — мы сидели в заброшенной будке стрелочника у железнодорожной развилки. До рассвета оставался час, может, полтора. Воздух был прозрачным и холодным. — Мне нужна топография. План здания. Где кабинет директрисы, где сейф, где пищеблок твоей тети Маши. Охрана. Камеры. Собаки. Все, что знаешь. Выкладывай.
Она оказалась хорошим пациентом. Память у нее была острая, как игла для биопсии. Она рисовала на грязном куске картона схему. Палочкой, как ребенок в песочнице. Но в этой детской схеме была убийственная точность.
— Вот главный вход, тут всегда один чорт сидит, кроссворды решает. Ночью еще один на обходе. Ходит каждый час, по одному и тому же маршруту. Вот тут, — она ткнула палочкой, — камеры. Одна на входе, одна в коридоре первого этажа, и одна на заднем дворе. Старые, пишут с задержкой, качество — говно. Собак нет. Марья Степановна, — она скривилась, упоминая жену Воронова, — боится шерсти. Аллергия у сучки.
— Сейф?
— В кабинете у нее. За картиной с какими-то унылыми цветочками. Код я не знаю. Но тетя Маша говорит, он старый, еще советский. С колесиком.
— Пищеблок?
— В подвале. У него свой выход, во двор. Для разгрузки продуктов. Там замок висячий, но он чисто для вида. Любой шпилькой открыть можно.
Отлично. Точка входа есть. Подвал. "Нижний доступ", как мы это называли. Менее заметный, но и более грязный.
— Тетя Маша. Она поможет?
Кира покачала головой.
— Она меня спрячет, но в это не полезет. У нее сын. Она за него боится. Правильно делает.
Значит, мы одни. Еще лучше. Меньше свидетелей, меньше потенциальных предателей.
План начал вырисовываться. Грязный, рискованный, с минимальными шансами на успех. Идеальный.
— Нам нужен инструмент, — сказал я, поднимаясь. — И транспорт.
Возвращаться в город было самоубийством. Усть-Шахтинск к этому времени уже гудел, как растревоженный улей. На всех выездах стояли машины. Не ментовские. Машины Воронова. Эти ребята в форме были лишь прикрытием. Искали джигиты Алика. Искали тщательно.
Но был один транспорт, на который им было плевать.
Утренняя электричка. Рабочая. Та, что везла на дальние разъезды и в соседние поселки путейцев и уставших баб с рассадой. Она проходила здесь в 5:40. Без остановки. Но скорость сбавляла.
— Бегать умеешь? — спросил я Киру.
Она только усмехнулась.
Мы пробрались на станцию "Разъезд 112-й километр". Просто ржавая платформа посреди ничего. Нам повезло. На скамейке спал, обняв вещмешок, какой-то работяга. Он был примерно моего телосложения.
Раздеть спящего пьяного мужика — не самый героический поступок в моей биографии. Но на войне я делал вещи и похуже, чтобы достать медикаменты. Я снял с него грязную, вонючую спецовку и кепку. Взамен оставил ему свою куртку. Неравноценный обмен, но так хотя бы не замерзнет.
На себя я это надевать не стал. Отдал Кире.
— Будешь моим сыном-раздолбаем. Кепку натяни по самые уши.
Теперь инструмент. Деньги у нас были. У нее — какая-то мятая мелочь, что-то около девятисот рублей. У меня — ничего. Я давно жил в долг у местной разливайки.
Но нам хватило. На станции был ларек, который работал круглосуточно. Я купил бутылку самой дешевой минералки, пачку соли и шприц в аптечном киоске. Продавщица посмотрела на меня, как на конченого наркомана, но шприц продала. Люди — забавные существа. Готовы продать тебе инструмент для самоубийства, лишь бы ты не нарушал их утренний покой.
Электричка показалась вдали. Один тусклый прожектор, разрезающий предрассветную мглу.
— Готова к забегу? — спросил я Киру.
Она кивнула.
Поезд шел медленно, гремя и раскачиваясь. Мы стояли в тени платформы. Когда последний вагон поравнялся с нами, мы побежали. Я схватил ее за руку, и мы рванули. Нужно было набрать ту же скорость. Главное — попасть на подножку.
Я запрыгнул первым, одной рукой вцепившись в холодный поручень. Потом втащил ее. Она была легкой, как кошка. Мы забились в тамбур. Пустой, загаженный окурками. Успели.
Через двадцать минут мы были в соседнем городке. Таком же убогом, как Усть-Шахтинск, только с другим названием. Здесь нас никто не знал. Здесь мы были никем.
Я нашел круглосуточную аптеку и хозяйственный магазин.
В аптеке я купил хлоргексидин для промывки её раны, обезболивающее и две пары резиновых перчаток.
В хозяйственном — маленький фонендоскоп. Не медицинский, а технический, для прослушивания двигателей. Но принцип тот же. А еще — рулон широкого скотча и фонарик.
— Зачем тебе… эта хрень? — спросила Кира, кивая на фонендоскоп, когда мы сидели в сквере на окраине, дожидаясь обратной электрички.
— Это — мой стетоскоп, — ответил я, разглядывая инструмент. — Я буду слушать сердце твоего сейфа. У каждого замка есть свой ритм, свой пульс. Нужно просто поймать щелчок, когда штифт встает в паз. Это как… вправлять вывих. Тоже нужен слух и чувствительные пальцы.
Она смотрела на меня с недоверием и восхищением одновременно.
— Ты реально чокнутый, док.
Я улыбнулся. Наверное, впервые за год.
— Профессиональная деформация, Заноза. Пора возвращаться. Консилиум закончен. Время резать.
Обратно мы ехали уже в набитом вагоне. Вокруг были хмурые, сонные лица обычных людей, которые ехали на свою обычную, скучную работу. Никто из них не знал, что рядом с ними сидит списанный военный хирург и малолетняя воровка, которые собираются вскрыть не просто сейф, а гнойник, способный отравить весь город.
И в этой анонимности, в этой близости к нормальной жизни, я почувствовал странное, почти забытое спокойствие. Спокойствие хирурга перед сложной, но необходимой операцией.
Страха не было. Была только работа, которую нужно сделать. Чисто. И без права на ошибку.
***
План "В" — это когда плана нет. Есть только рефлекс.
Фонендоскоп ударил Алика в грудь. Глупость. Как щелчок по носу носорогу. Но он моргнул. И на секунду, всего на одну ничтожную секунду, его взгляд переключился с меня на летящий предмет.
Этого хватило.
Я влетел плечом в стеллаж с мукой. Мешки, подрезанные снизу ещё во время нашей возни с сейфом (привычка всё готовить к отходу, спасибо, война), рухнули. Белое облако накрыло нас, заполнив тесную подсобку. Видимость — ноль. Мы все стали призраками в густом тумане.
— Что за… — заорал Алик, кашляя.
Я уже не видел их. Я работал по памяти. Шаг влево. Рука вперед, на ощупь. Вот он, угол стола. Дальше — щиток.
В мучном тумане вспыхнул луч фонаря. Они пытались подсветить. Это только мешало им — луч упирался в белую взвесь, как в стену.
— Кира, пол! — заорал я.
Я услышал шуршание — она упала, прижалась к кафелю. Умница. Там воздух чище.
Я добрался до щитка. Он был горячим. Старая проводка не справлялась с нагрузкой холодильников.
Рывок. Рубильник со скрежетом пошел вниз.
Свет погас. Наступила абсолютная, кромешная тьма. Только гул холодильника за стеной умер, сменившись полной тишиной.
На секунду.
А потом началась паника.
В темноте и мучной пыли трое здоровых мужиков превратились в слепых котят. Злых, испуганных котят с молотками для мяса.
— Где он?! — крик Алика слева.
— Я ничего не вижу, твою мать! — голос второго, справа, у двери.
Я был в своей стихии. Тьма — это друг, если ты знаешь, где находишься. Я опустился на корточки, ниже уровня их поясов. Двигаться. Не замирать.
Я нащупал ногу одного из них. Не Алика. Второго. Резкий рывок на себя.
Он потерял равновесие, грохнулся с жутким грохотом, задев какой-то таз.
— Свои, идиот! — заорал он, отбиваясь от кого-то в темноте. Видимо, третий, приняв его за меня, успел приложить.
Отлично. Пусть грызутся.
— Кира, выход! — прошипел я, ползя к двери.
В ответ — тихий шорох рядом. Она была тут. Держалась за мою куртку.
Мы выскользнули из подсобки в основной зал кухни. Здесь тоже было темно, но окна под потолком давали чуть-чуть серого, предрассветного света. Мы видели смутные очертания столов, плит, котлов.
Позади, в подсобке, продолжалась возня. Слышались удары, маты, звон падающей посуды. Они колотили друг друга.
— Уходим! — я потянул Киру к двери во двор.
Но судьба не любит легких побед.
В тот момент, когда мы добрались до выхода, дверь перед нами распахнулась. Снаружи.
И в проеме возник еще один силуэт.
С пистолетом.
В сером свете блеснул ствол. И лицо. Знакомое до боли.
Овечкин.
Он стоял на пороге, загораживая выход. Спокойный. Собранный. В отличие от своих псов внутри, он точно знал, что делать.
— Далеко собрался, док? — его голос был тихим, почти ласковым. Как тогда, перед боем, когда мы курили одну на двоих. — Вечеринка только начинается.
Позади нас, из подсобки, вывалились Алик и компания. Грязные, злые, покрытые мукой, как клоуны из ада. Увидев нас, зажатых между ними и Овечкиным, Алик расплылся в кривой улыбке.
— Вот ты и попался, крыса.
Мы были в капкане. С двух сторон. Без оружия. С флешкой, которая теперь была бесполезна.
Я отпустил руку Киры. Медленно поднял свои. Сдаюсь.
— Твоя взяла, Серега, — сказал я, глядя ему в глаза. — Выиграл. Забирай.
Кира дернулась, посмотрела на меня с ужасом и предательством.
— Док!
Я не смотрел на нее. Я смотрел на Овечкина. И сделал шаг к нему. Медленный, покорный шаг.
— Флешка у меня. Отпусти девчонку. Она тебе не нужна.
— Нужна, — покачал головой он. — Она слишком много видела.
Он поднял пистолет. Ствол смотрел мне прямо в лоб. Черный зрачок смерти.
И тогда я сделал то, чего он не ожидал. То, чему нас учили не в меде, а в разведроте, куда я однажды попал на стажировку.
Я не стал закрываться. Я не стал умолять.
Я просто сказал одно слово. Тихо. Но так, чтобы он услышал.
— Граната.
Это был рефлекс. Вдолбленный войной рефлекс. Услышал "граната" — падай. Думай потом.
Овечкин дернулся. Его тренированное тело сработало быстрее мозга. Он на долю секунды пригнулся, повел стволом в сторону.
Этой доли секунды мне хватило.
Я не упал. Я рванул вперед. Низко, как в регби. Врезался ему плечом в живот, вбивая его в дверной косяк.
Выстрел грохнул над моим ухом, оглушив. Пуля ушла в потолок, выбив крошку бетона.
Мы вывалились на улицу клубком борющихся тел. Я был сверху. Я бил. Бил не как врач, не как человек. Как зверь, загнанный в угол. Кулаком в лицо. Локтем в горло. Коленом в пах.
Всю свою ярость, всю свою вину, всю ненависть к этому городу, к нему, к себе — я вложил в эти удары.
Он был сильнее. Он был трезвее. Но я был злее.
Я вырвал пистолет из его ослабевших пальцев.
Вскочил.
Навел ствол на дверной проем, где уже толпились Алик и остальные.
— НАЗАД! — мой крик сорвал связки. Он был похож на рык.
Они замерли. Пистолет в руке психа-хирурга — веский аргумент даже для них.
— Кира, ко мне! — скомандовал я, не отводя взгляда от проема.
Она проскользнула мимо них, встала за моей спиной.
Я отступал спиной вперед, держа их на мушке. Овечкин лежал на земле, сплевывая кровь. Он смотрел на меня не со злостью. С каким-то странным… пониманием. Будто он знал, что так будет.
— Ты не выстрелишь, Андрюха, — прохрипел он. — Ты ж людей лечишь. Не убиваешь.
Я взвел курок. Сухой металлический щелчок прозвучал громче выстрела.
— Я больше не лечу, Сережа. Я теперь ампутирую.
И мы побежали. В предрассветную мглу. В туман, который начинал подниматься от земли. Мы снова выиграли время. Еще немного жизни.
Но я знал. Следующая встреча будет последней. Для кого-то из нас.
***
Есть два вида тишины. Тишина до боя, напряженная, как струна. И тишина после. Рваная, звенящая в ушах отголосками выстрелов и собственного пульса. Сейчас была вторая.
Мы бежали, пока адреналин не выгорел в крови, оставив после себя шлак из усталости и глухой, ноющей боли в разбитых костяшках. Город просыпался. Где-то залаяла собака, хлопнула дверь подъезда, прогрохотал первый трамвай. Обычные звуки мирной жизни, которые для нас теперь звучали как похоронный марш. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая двух крыс, мечущихся по его подвалам.
Мы спрятались в самом очевидном и потому самом безопасном месте. В заброшенном кинотеатре "Победа" в центре города. Огромное, уродливое здание в стиле сталинского ампира, с обвалившейся лепниной и пустыми глазницами окон. Десять лет оно стояло никому не нужным памятником ушедшей эпохе. Идеальное убежище. Сюда никто не сунется. Слишком людно вокруг.
Мы пробрались внутрь через разбитое окно в туалете и оказались в царстве пыли и тлена. В большом зале с ободранных кресел на нас смотрели призраки тысяч зрителей, когда-то смеявшихся и плакавших здесь.
Кира рухнула в кресло в первом ряду, тяжело дыша. Её лицо было бледным, но глаза горели. Она все еще была на адреналине.
— Ты… ты ему чуть башку не снес, док, — выдохнула она с каким-то диким, почти восхищенным смехом. — Видала я драки, но такое…
Я не ответил. Я подошел к сцене и сел на ее край, свесив ноги в оркестровую яму, заваленную мусором. Пистолет лежал на коленях. Тяжелый, холодный, чужой. Я вытащил обойму. Семь патронов. Семь возможностей закончить эту историю. Или начать новую, еще более кровавую.
Она ошиблась. Я не просто его бил. На секунду, на одно короткое, страшное мгновение, лежа на нем и глядя в его глаза, я хотел его убить. Свернуть ему шею. Стереть его с лица земли. И я мог это сделать. Не было ни жалости, ни врачебной клятвы. Ничего. Только черная, вязкая пустота, которая требовала выхода.
И это было самое страшное. Не погоня. Не Воронов. А то, что проснулось во мне там, на заднем дворе приюта. Зверь, которого я годами поил водкой, чтобы он спал. Он проснулся. И ему, кажется, понравилось.
— Мы теперь квиты? — спросила Кира, ее голос стал серьезнее. Она почувствовала мое состояние. — Ты спас меня. Я тебя в это втянула. Мы квиты?
Я поднял на нее глаза. Она сидела, сжавшись в комок, и в ее руке, как реликвия, была зажата флешка. Она думала, что все дело в этой флешке. В этой войне с Вороновым. Она не понимала. Эта война была лишь фоном. Декорацией. А настоящая битва шла не в городе. Она шла здесь. Внутри меня.
— Нет, Заноза. Мы не квиты, — я вытащил один патрон из обоймы. Желтый, блестящий, идеальной формы. Маленький ключ от больших проблем. — Эта штука, — я кивнул на флешку, — теперь не просто компромат. Теперь это наше алиби.
— В смысле?
— Овечкин не скажет Воронову, что я забрал у него ствол. Это позор. Это пятно на его репутации цепного пса. Он скажет, что мы отбились и ушли. Но он начнет искать сам. Тихо. Потому что теперь это личное. Мы не просто украли флешку. Я его унизил. А этого такие, как он, не прощают.
— Значит, у нас теперь два врага? Бандиты и менты? Класс, — она усмехнулась, но смех получился нервным.
— У нас один враг, Кира. Система. Воронов — её голова. Его быки — мышцы. А Овечкин — её иммунитет. Та часть, которая должна была нас отторгнуть, уничтожить, как чужеродный вирус. Но теперь вирус мутировал. Он сам стал вооружен. И системе это не понравится.
Я вставил патрон обратно в обойму, защелкнул ее в рукоятке. Положил пистолет рядом с собой.
— Теперь они будут действовать жестче. Без разговоров. У них есть наши фотографии. Сейчас они висят в каждой патрульной машине, у каждого охранника на объектах Воронова. Весь город превратился в одну большую ловушку. Каждый прохожий, каждый бомж, каждая бабка на лавочке — потенциальный информатор. Мы больше не можем прятаться.
— А что мы можем? — в ее голосе прозвучала растерянность. Впервые. Она привыкла выживать в мире, где можно затеряться. Но она не знала, что делать, когда затеряться невозможно.
Я посмотрел на огромный, выцветший экран кинотеатра. Когда-то на нем показывали фильмы про героев. Про победы. Про светлое будущее. Сейчас он был просто грязной, рваной тряпкой.
— Мы должны перестать быть добычей, — сказал я, вставая. — Мы должны сами стать охотниками.
— Это как? Пойти и завалить Воронова?
— Нет. Это глупо. Мы не можем убить их всех. Но мы можем лишить их силы. Эта система держится не на пистолетах. Она держится на деньгах и на страхе. Флешка бьет по страху. Но нужно ударить по деньгам.
В моей голове начал складываться новый план. Не побег. Не защита. Нападение. Я не знал города так, как знала его она. Но я знал, как работает любая система. У каждой есть свои артерии, свои нервные узлы. Перережь одну — и весь организм начнет биться в конвульсиях.
— Расскажи мне про "Хозяина", — я подошел к ней. — Не про то, что все знают. Про то, что знают только такие, как ты. Его привычки. Его слабости. Куда текут его деньги, прежде чем стать чистыми? Где его "сердце"?
Она смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах страх сменяется чем-то другим. Азартом. Она была бойцом по натуре. И она поняла, что я предлагаю ей не просто выжить. Я предлагаю ей драться. Дать сдачи.
— Есть одно место, — сказала она медленно, задумчиво. — "Северный терминал". Старый речной порт. Официально — перевалочная база для леса и угля. А неофициально… это его прачечная. Весь черный нал со всего города, с наркоты, с проституток, с… детей… всё стекается туда. Раз в неделю приходит баржа. Забирает "грязное", привозит "чистое".
— Когда?
— В пятницу. Ночью. Послезавтра. Но туда не подойти, док. Там охрана покруче, чем в Кремле. Там его казна.
Я усмехнулся.
— Отлично. Значит, у нас есть двое суток. На подготовку к самой грязной операции в моей жизни.
Я подобрал пистолет. Теперь он не казался мне чужим. Он казался… инструментом. Таким же, как скальпель. Просто для более радикальной хирургии.
— Отдыхай, Заноза. Завтра у нас будет много дел. Нам нужно будет найти союзников. И оружие. Посерьезнее.
Она ничего не ответила. Просто смотрела, как я проверяю предохранитель. Зверь внутри меня не уснул. Он просто затаился. И ждал. Ждал пятницы.
Продолжение следует...