Сознание вернулось, как судебный пристав — без стука, с требованием оплатить вчерашние счета. Первым, что почувствовал Андрей, был холод. Не тот осенний сквозняк, что сочился ядом сквозь рассохшиеся рамы сталинки, а другой — внутренний, трупный холод, который не глушился ни свитером, ни стаканом водки. Хотя он честно пытался.
Пол был липким в том месте, где вчерашний Андрей промахнулся мимо стола рюмкой. Сегодняшний Андрей отметил это с отстраненным профессионализмом патологоанатома, изучающего собственное тело. Диагноз: третья стадия безразличия. Прогноз: благоприятный, если конечной целью считать кладбищенскую тишину.
Он поднялся, хрустнув позвонками, и оглядел свою берлогу. Его квартира не была жилой — это был морг для одного, ещё живого экспоната. Пыль на книгах, как могильная земля. Задернутые шторы — как свинцовые веки. Тишина, которую разбавлял лишь невротический метроном капель из кухонного крана. Этот звук сводил его с ума, но встать и починить кран было сложнее, чем провести лапаротомию в полевых условиях под минометным огнем. То дело было ему понятно. А это — нет.
Рука сама нашла на столе граненый стакан. Пальцы — длинные, сильные пальцы хирурга, которые когда-то держали зажимы и скальпели с абсолютной точностью, — предательски дрогнули. Мелкий, противный тремор, похожий на азбуку Морзе, отстукивающую одно слово: «конец». Андрей сжал и разжал кулак. Бесполезно.
Он налил водки, не глядя. Не до краев, а ровно столько, сколько требовал протокол утренней анестезии. Сделал два больших глотка, прислушиваясь, как огонь бежит по пищеводу, выжигая остатки чувств. Стало легче. Мир из острого, колючего превратился в смазанный и терпимый.
Вторая рука на автомате нащупала на шее шнурок. Армейский жетон, холодный, как рука того, чье имя было на нем выбито, лег в ладонь. Привычное движение. Перебирать пальцами острые грани букв, пока мир не перестанет качаться. Это был его якорь. Его эпитафия. Его ежедневная доза вины.
И в этот момент ритуал был нарушен.
В дверь ударили.
Не постучали, а именно ударили. Глухо, тяжело, будто в нее швырнули мешок с мокрым песком. Андрей замер. В его мир не стучались. Его мир был герметичен. За последние полгода на этом пороге не стоял никто, кроме старика-соседа, изредка стрелявшего сигареты. Но старик стучал вежливо, костяшками пальцев, почти извиняясь за свое существование.
Удар повторился. Отчаянный, скользящий. А потом раздался сдавленный звук, похожий на всхлип или рычание загнанного зверя.
Андрей поставил стакан. Его врачебный слух, натренированный годами различать оттенки человеческой боли, отфильтровал всё — и тремор рук, и гул в голове. Этот звук он знал. Это был звук пробитого легкого. Звук человека на пределе.
Он не хотел. Всем своим существом он не хотел идти к этой двери. Каждый шаг отзывался протестом в каждой клетке его тела. «Не мое дело. Не моя война. Я списан. Я дезертир».
Но ноги шли сами. Проклятые ноги, которые сотни раз несли его к операционному столу, пока он не падал от усталости.
Он повернул щеколду и чуть приоткрыл дверь.
То, что ввалилось внутрь, было похоже на человека лишь отдаленно. Грязный, мокрый комок из рваной куртки и спутанных волос. Оно сползло по косяку на пол, оставляя за собой на старом паркете грязный, мокрый след, который тут же начал темнеть, наливаясь бурым.
— Проваливай, — хрипло выдавил Андрей. Голос звучал чужим. Ржавым.
Комок поднял голову. И Андрей увидел глаза. Огромные, темные, полные такой концентрированной ярости и страха, что можно было заряжать ими аккумуляторы. Глаза волчонка, попавшего в капкан. Это была девчонка. Лет шестнадцати, может, меньше. Лицо в грязных разводах, на скуле свежий синяк.
— Дверь, — просипела она, кивнув на распахнутый проем. — Закрой, придурок.
Наглость. Даже здесь, на пороге его личного ада, умирая, она хамила. Что-то в этом было… настоящее. Андрей нахмурился, механически толкнул дверь. Замок щелкнул с оглушительной финальностью. Он обернулся и его взгляд профессионально скользнул вниз. Левый бок её куртки был неестественно темным. И из-под него на пол уже натекла небольшая, уродливая лужа.
Инстинкт. Он сработал раньше, чем мозг успел сформулировать приказ. Андрей опустился на одно колено, грубо откинул полу куртки. Толстовка под ней была разорвана и пропитана кровью так, что превратилась в черную корку.
— Не трожь, — зашипела она, пытаясь отползти.
Он проигнорировал ее, как игнорировал крики раненых, когда делал то, что должен. Два пальца привычно легли на сонную артерию. Пульс был частый, нитевидный. Плохо.
— Дыши глубже, — приказал он.
— Пошел ты…
— Глубже дыши, я сказал. Больно вот здесь? — он осторожно надавил на ребра, чуть выше раны. Она дернулась, но промолчала. Значит, легкие, скорее всего, целы.
Он встал, прошел на кухню, вернулся с почти полной бутылкой водки, аптечкой, которую не открывал с самого приезда, и пачкой чистого кухонного белья. Он двигался быстро, отточенными, экономичными движениями. Человек, желавший умереть, исчез. Работал хирург.
— Снимай, — бросил он, кивнув на ее куртку.
— Еще чего. Может, тебе станцевать?
— Не хочешь по-хорошему, — он не стал спорить. Просто подхватил ее, как тот самый мешок с песком, перенес в комнату и бросил на единственный не заваленный хламом диван. Она была почти невесомой. Он разорвал на ней толстовку. Рана была неглубокой, но грязной. Колото-резаная. Повезло — задеты только мышцы.
Он щедро полил рану водкой. Девчонка взвыла, выгнулась дугой, вцепившись пальцами в обивку дивана.
— Тихо, — процедил он, прижимая тампон. — Грязи много. Загниёшь.
Она что-то бормотала сквозь зубы — проклятия, угрозы. Он не слушал. Работал молча. Обработал, стянул края, наложил тугую повязку. Его руки почти не дрожали. Адреналин был лучшим лекарством. Закончив, он выпрямился и посмотрел на свое творение. Уродливый белый бандаж на ее грязной коже. Чистый квадрат порядка посреди хаоса.
Она лежала, тяжело дыша, и смотрела на него исподлобья. Страх в ее глазах немного отступил, уступив место настороженному любопытству. Она скосила глаза на его руки.
— Ты чо, врач, что ли? — голос был хриплый, но уже более уверенный.
— Был им. В прошлой жизни, — он пошел на кухню, вымыл руки, смывая ее кровь и липкий страх. Вернулся со стаканом воды. — Пей.
Она недоверчиво взяла стакан. Рука ее была тонкой, на запястье виднелась выцветшая, наколотая кустарным способом татуировка — какая-то руна или символ. Он отвернулся к окну. Дождь барабанил по карнизу, отбивая похоронный марш этому дню. Он спас ее. Против своей воли. Он снова впустил в свой стерильный морг чужую боль. Зачем?
— Слышь, док, — подала она голос с дивана. — Спасибо, конечно. Но я пойду.
— Лежи, — отрезал он, не поворачиваясь. — У тебя шок начнется через полчаса. А на улице не май месяц. Заболеешь — и эта царапина покажется тебе насморком.
— А тебе-то что? — в ее голосе звенел чистый, неподдельный интерес. — У тебя же вид такой, будто ты сам повеситься собирался, а я тебе верёвку принесла не того калибра.
Он промолчал. Она была до ужаса проницательна.
— Ладно, — сказала она тихо. — Я полежу. Часик. Но если они придут… если войдут… ты это… — она замялась, подбирая слова. Взгляд её метнулся на кухонный стол, где рядом с аптечкой лежал большой нож для хлеба. — Док, если они войдут, режь меня. Но не отдавай.
Андрей медленно обернулся. Он посмотрел в ее горящие, безумные глаза и понял две вещи. Первая — она не шутит. Вторая — «они», от кого она бежала, были гораздо страшнее ножевой раны в боку.
И в тот же миг тишину на лестничной клетке разорвали тяжелые, уверенные шаги. Несколько человек. Они поднимались. И остановились. Прямо у его двери.
Наступила тишина. Густая, как кровь.
А потом в дверь постучали. Вежливо. Четко. Три удара костяшками пальцев. Так стучит тот, кто знает, что ему в любом случае откроют.
Девчонка на диване перестала дышать. А Андрей посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Совсем.
***
Стук в дверь был не вопросом. Он был диагнозом. Констатацией факта, что болезнь уже здесь, за тонкой перегородкой из дерева и дерматина, и сейчас начнет давать метастазы прямо в его квартиру.
Андрей не шелохнулся. Он смотрел на девчонку. Та съежилась на диване, превратившись из дерзкой занозы в комок чистого, животного ужаса. Её глаза были прикованы к двери, огромные, черные, как два входных отверстия от крупнокалиберной пули. Забавно, подумал он с отстраненным цинизмом, как быстро слетает с людей броня, когда смерть подходит достаточно близко, чтобы почувствовать её дыхание.
Стук повторился. Громче, настойчивее. И к нему добавился голос. Спокойный, почти вежливый, но с той бульдожьей хваткой в интонациях, от которой немеют конечности.
— Рубцов, открывай. Знаем, что ты дома. Машину твою видим.
«Они знают его фамилию».
Эта деталь ударила точнее, чем любой стук. Это не были случайные уличные отморозки. Это были те, кто приходит по адресу. Те, у кого есть информация. И, скорее всего, решение.
— Кто это? — шепот девчонки был едва слышен. Похож на шелест сухих листьев.
Андрей приложил палец к губам. Не для нее. Для себя. Чтобы удержать внутри слова, которые рвались наружу. «Проваливайте к черту из моей жизни». Бесполезные, как плацебо при гангрене.
Он медленно, бесшумно двинулся от окна. Не к двери. К кухонному столу. Взгляд его был спокоен. Мозг, годами натренированный принимать решения за секунды, когда на кону чужая жизнь, заработал с ледяной эффективностью.
Анализ ситуации. Два, может, три человека за дверью. Цель — девчонка. Я — препятствие. Моя квартира — временное укрытие, ненадежное, как полевой госпиталь под артобстрелом. Их методы? Судя по её ране и ужасу — инвазивные. Прогноз: крайне неблагоприятный.
Его пальцы сомкнулись на рукоятке того самого ножа для хлеба. Сталь была холодной, тяжелой, настоящей. Он взвесил его в руке. Зубчатое лезвие. Не лучший инструмент. Оставляет рваные раны, вызывает обильное кровотечение. Но за неимением скальпеля подойдет.
— Андрей Викторович, не усложняйте. Нам нужна только посылка, которую у вас спрятали. Отдайте — и мы разойдемся. Никто не пострадает.
«Посылка». Так вот как её зовут. Не Кира, не Заноза. Посылка. Вещь, которую нужно вернуть.
Он посмотрел на нее. Она отрицательно качала головой, беззвучно шевеля губами: «Нет… нету… не у меня». Врёт. Так врут, когда правда может убить быстрее пули.
Андрей сделал шаг к двери. Девчонка на диване вскинула голову, в её глазах мелькнуло предательство. Она думала, он откроет. Глупая. Он не собирался умирать за нее. Но и отдать её на убой этим… санитарам, он тоже почему-то не мог. Врачебная привычка. Нельзя отдавать пациента мясникам, даже если он безнадежен.
— У вас минута, Рубцов. Потом будем вскрывать. Вы же хирург, вам должно быть знакомо это слово.
Их спокойствие пугало больше, чем угрозы. Это были не бандиты с большой дороги. Это были профессионалы.
Андрей прислонился ухом к двери, пытаясь уловить их расположение. Один стоит прямо. Другой, судя по шарканью, чуть левее, у стены. Может быть, есть третий, ниже по лестнице, на стреме.
Он обернулся и одними губами произнес, глядя на девчонку:
— Ванная. За шторку. Не дышать.
Она поняла. Соскользнула с дивана, как тень, прижимая руку к раненому боку. Двигалась быстро, бесшумно, с грацией дикого зверька, который всю жизнь спасался бегством. За долю секунды она скрылась в темном проеме ванной комнаты. Шторка для душа, старая, в разводах от ржавой воды, чуть качнулась.
Андрей снова повернулся к двери. В его голове созрел план. Плохой. Рискованный. Единственный.
— Послушайте, — сказал он громко, стараясь, чтобы голос звучал устало и немного пьяно. — Я не знаю, о какой посылке вы говорите. Ко мне никто не заходил. Я один.
— Не надо нас за дураков держать, — голос за дверью стал жестче. — Мы её до самого подъезда вели. Она к вам на этаж поднялась.
— Да тут бомжи шастают постоянно. Может, они… — начал Андрей, одновременно делая два бесшумных шага к старой вешалке у входа. На ней висела его единственная приличная куртка, тяжелая, кожаная.
— Время вышло, Викторович.
Раздался треск. Сухой, резкий. В районе замка щепки полетели. Они начали вскрывать дверь.
Андрей действовал.
Резкое движение — он сорвал тяжелую куртку с вешалки. Следующее — он уже у двери, прижимается к стене с той стороны, где петли. Нож он переложил в левую руку, рукояткой вперед. Правая была свободна.
Дверь содрогнулась от мощного удара ногой. Замок, старый, советский, держался на честном слове и одном ригеле. Он не выдержит.
Треск! Еще удар! Дверь распахнулась внутрь, ударившись о стену, и в проеме возник силуэт. Крупный, в черной куртке, с ломиком-фомкой в руке. Он был один. Второй, очевидно, остался на площадке.
Человек сделал шаг внутрь, осматривая пустую прихожую. Он не видел Андрея, скрытого за дверью.
Это был его шанс. Один на миллион.
Андрей выдохнул. И атаковал.
Не как врач. Как солдат.
Он не бил ножом. Он использовал его как кастет. Наотмашь, рукояткой, со всей силы врезал вошедшему в висок. Одновременно правой рукой он схватил его за куртку и рванул на себя и вбок, выводя из равновесия.
Глухой, мокрый звук удара. Мужик хрюкнул, его глаза закатились, и грузное тело мешком повалилось в коридор, выронив фомку. Нокдаун. Чистый.
Андрей не медлил. Он перешагнул через тело и выскочил на лестничную клетку. Второй стоял там, как он и предполагал. Парень моложе, с короткой стрижкой, удивленно смотрел на открытую дверь. Он не ожидал такой быстрой развязки. Его рука уже тянулась к чему-то за пазуху, но было поздно.
Андрей не дал ему опомниться. Он прыгнул вперед, сбивая его с ног. Они покатились по грязным ступеням вниз. Удар, еще один. Это была не драка. Это была работа. Быстрая, грязная, эффективная. Нейтрализовать угрозу. Андрей был тяжелее и бил со знанием анатомии. Удар в солнечное сплетение, чтобы сбить дыхание. Удар основанием ладони в переносицу.
Парень захрипел, обмяк.
Тишина.
Андрей встал, тяжело дыша. Адреналин бил в уши, как набат. Он осмотрелся. Два тела. Одно в его квартире, без сознания. Второе — на лестничном пролете, стонет, но в ближайшее время никуда не денется. Он не убил их. Покалечил — да. Вывел из строя.
Он поднял голову. Девчонка стояла в дверях его квартиры. Она смотрела на него, на два распластанных тела. Её лицо было бледным, но в глазах больше не было страха. Там было что-то другое. Уважение. И еще — понимание. Она увидела в нем не просто спившегося дока-неудачника. Она увидела хищника, который умеет рвать глотки не хуже, чем зашивать раны.
— Ты их… — начала она.
— Встали и ушли, — прервал ее Андрей, его голос был холодным и ровным. Он подобрал с пола фомку. — Быстро. Третий может быть внизу. Или сейчас приедет подмога.
Он зашел в квартиру, схватил со стула свою кожаную куртку, бросил ей.
— Накинь. Твоя вся в крови.
Она молча надела куртку, которая была ей велика, как пальто.
Он подошел к столу, одним глотком осушил стакан с водкой, но на этот раз не для забвения, а для дезинфекции рвущейся наружу паники. Забрал свою старую аптечку, сунул за пазуху.
— Куда? — спросила она.
Андрей посмотрел в окно, на мокрые, негостеприимные крыши Усть-Шахтинска. На город, который он ненавидел. На город, из которого он так хотел сбежать, но который теперь держал его мертвой хваткой.
— Туда, где нас не будут искать в первую очередь, — он схватил ее за руку. Ее ладонь была ледяной. — На дно. Пошли.
И они вышли из квартиры, перешагнув через тело, как перешагивают через порог в новую, смертельно опасную жизнь. Прежней жизни больше не было. Она закончилась ровно три удара в дверь назад.
***
Улица встретила их мелкой, промозглой моросью. Это был даже не дождь, а взвесь грязной воды в воздухе, которая проникала везде: под одежду, за шиворот, в мысли. Усть-Шахтинск, казалось, специально выбирал погоду так, чтобы любое существо, вышедшее на его улицы, почувствовало себя несчастным.
Андрей двигался быстро, стараясь держаться теней. Его навыки были ржавыми, но рефлексы работали. "Не иди прямо, если можешь срезать дворами. Не смотри прохожим в глаза, чтобы не запомнили. Если видишь патрульную машину — ты камень, столб, часть пейзажа, пока она не проедет".
Девчонка покорно семенила следом, закутанная в его огромную куртку, как в панцирь. Она дышала тяжело, со свистом, каждый вдох давался ей с болью. Он слышал этот свист — хриплый аккомпанемент к шуму дождя и шарканью их ног по мокрому асфальту.
"Ей нужно отлежаться, — профессиональная часть его мозга вела свой монолог. — Шов может разойтись от нагрузки. Нужны антибиотики, нормальная перевязка, покой".
"Какой к черту покой, — огрызалась часть, отвечающая за выживание. — Они уже ищут нас. Скоро подключатся остальные. Город маленький, спрятаться здесь труднее, чем в операционной с прозрачными стенами".
— Далеко еще, док? — она дернула его за рукав. Голос звучал слабо, как у больного котенка. В нем не осталось ничего от той дерзкой фурии, что лежала у него на диване. Теперь это был просто напуганный, больной ребенок.
— Почти пришли. Терпи.
"Почти пришли" было ложью. Они только свернули в промзону. Серые, угрюмые заборы с мотками колючей проволоки тянулись по обе стороны разбитой дороги. Это было кладбище заводов, которые убила "оптимизация" девяностых и добил "порядок" Воронова.
Он вел ее не к своим знакомым — у него их не осталось, а те, что были, первыми бы его сдали, просто из страха. Он вел ее в единственное место, которое знал только он. Старый гаражный кооператив "Звезда-2" на самой окраине, примыкающий к пустырю у железной дороги. Там стоял гараж его покойного отца, ключ от которого он всегда носил в кармане джинсов вместе с ключами от квартиры, как талисман. Как напоминание о времени, когда у него была семья, и слово "дом" что-то значило.
Они шли мимо длинных, ржавых рядов металлических боксов. Здесь никого не было, только бездомные собаки, которые лениво подняли головы при их появлении и тут же опустили их обратно, понимая, что поживиться здесь нечем.
Гараж 418. Цифры были нарисованы отцом белой краской через трафарет, и за двадцать лет почти стерлись. Замок был старым, заедающим. Андрей выругался, борясь с ним окоченевшими пальцами. Наконец, металл с лязгом поддался.
Внутри пахло старым моторным маслом, пылью и ушедшей эпохой. "Москвич-412", накрытый брезентом, стоял посреди гаража, как заснувший мамонт. Отец любил эту машину больше жизни, возился с ней каждые выходные. Теперь она была саркофагом для его памяти.
Андрей нашел выключатель. Под потолком замигала тусклая, покрытая паутиной лампочка. Света едва хватало, чтобы осветить пыльные верстаки вдоль стен и старый диван в углу, на котором отец когда-то спал после ссор с матерью.
— Это... твой бункер? — девчонка огляделась, кривя губы. Даже в таком состоянии она находила силы для сарказма. Это хороший знак. Живучая.
— Это моя реанимация, — буркнул он, сметая с дивана ветошь и какие-то журналы "За рулем" за 89-й год. — Ложись. Я осмотрю рану.
Она послушно стянула куртку. Повязка промокла, но кровь не хлестала. Уже хорошо. Шов держался. Он был молодец. Несмотря на дрожащие руки и водку вместо анестезии, он сделал всё на совесть.
— Теперь, когда мы в безопасности... — он закончил менять повязку, используя остатки бинтов из аптечки. — Ты расскажешь мне, во что ты меня втравила.
— Мы не в безопасности, — она смотрела в потолок, на мигающую лампочку. — Пока она у меня — никто не в безопасности.
— Кто "она"?
— Флешка. Ты же слышал тех бугаев. "Посылка".
Андрей сел на табуретку, стоявшую рядом. Тяжесть в животе вернулась. Флешка. Это классика жанра. В таких вещах никогда не бывает фотографий с отдыха. Там бывает только компромат, за который убивают.
— Ты ее украла? — он смотрел на нее в упор.
— Не... не совсем, — она приподнялась на локте, поморщившись от боли. — Я работала. Курьером. Ну, знаешь, принеси-подай, передай конверт. Они думали, я тупая. Малолетка, у которой мозгов только на то, чтобы адрес запомнить. А я... я однажды заглянула в один конверт. Перед тем, как его заклеить. Там была эта флешка и бумажка с именем. "Для Сергея Ивановича из Москвы. Строго лично в руки. Компромат на В."
"В" — Воронов. Это было ясно как божий день. Кто-то в его собственной структуре решил его слить. Или подстраховаться. И эта девочка оказалась пешкой в чьей-то крупной игре. Пешкой, которая решила, что может стать ферзём.
— И где она сейчас? — его голос звучал ровно, хотя внутри все кричало: "Идиот! Встань и уйди! Ты только что влез в войну местных царьков!"
Она улыбнулась. Улыбка была слабой, но хитрой, совершенно взрослой улыбкой человека, который знает цену информации.
— Я ж тебе сказала. В безопасности. У надежного человека.
— Надежного? В этом городе?
— В приюте. У тети Маши, поварихи. Она думает, это моя музыка, я ей дала послушать. А она ее в сейф к документам положила, чтобы не украли, пока я... болею.
В приюте. Боже мой. Худшего места не придумать. Приют "Надежда", который курирует жена Воронова. Он же сам — главное осиное гнездо, место, где их будут искать в первую очередь.
Андрей потер лицо ладонями. Усталость навалилась бетонной плитой.
— Тебе нельзя туда возвращаться. Тебя там и взяли, верно? На подходе.
Она кивнула.
— Пацаны местные... слили. Я хотела забрать флешку и свалить из города. Думала, продам кому-нибудь, денег получу... Начать новую жизнь хотела.
В ее голосе было столько наивной, отчаянной надежды, что Андрею стало физически больно. "Начать новую жизнь". Господи, все мы хотим одного и того же.
— Док, — она позвала тихо. — Ты меня теперь бросишь, да? Сдашь им?
Он посмотрел на нее. Грязная, раненая, с этой своей надеждой в глазах, которую жизнь здесь пыталась вытравить, но так и не смогла. Она напомнила ему того солдатика на операционном столе. Он тоже смотрел на него с такой же смесью страха и мольбы, пока Андрей не накрыл его лицо простыней.
— Спи, Заноза, — он встал, набросил на нее старый, пахнущий бензином плед. — Никто тебя не сдаст.
Он вышел из гаража под моросящий дождь, закрыв за собой скрипучую дверь. Закурил, хотя не курил уже три года. Дым смешался с сыростью. Он вдохнул этот ядовитый коктейль полной грудью. Он не мог ее бросить. Потому что если он ее бросит, то тогда тот солдатик на операционном столе точно умер зря. И тогда вся его жизнь, вся его боль — все это не имеет смысла.
Он еще не знал, как. Но он точно знал одно — он ее вытащит. Чего бы ему это ни стоило.
За углом ряда гаражей послышался хруст гравия под колесами. Медленно, с выключенными фарами, в промзону вползал черный внедорожник.
Началось.
***
Хруст гравия под тяжелыми шинами был как скрип мела по доске — резал слух, ввинчивался в спинной мозг. Черный внедорожник без номеров двигался по промзоне медленно, хищно, как акула, патрулирующая лагуну в поисках раненой рыбы. Фары были выключены, но тусклый свет уличных фонарей бликовал на мокром капоте, превращая машину в безглазое чудовище.
Андрей не дернулся. Не бросил сигарету. Он замер, превратившись в еще одну серую, неподвижную тень на фоне ржавых гаражей. "Никогда не беги первым", — учил их старый полковник на тактике выживания. — "Паника — это сигнал для хищника".
Он затянулся в последний раз, до самого фильтра, чувствуя, как горький дым обжигает легкие. Внедорожник проехал мимо их ряда, свернул в следующий. Они не искали вслепую. Они прочесывали территорию. Методично, как санитары, ищущие сбежавшего пациента.
«Как нашли?» — мысль стучала в висках, перебивая шум дождя. — «Не могли так быстро. Случайность? Или…»
И тут его взгляд упал на землю, на свои собственные следы. Размытые дождем, но все же видимые на влажной, присыпанной гравием земле. И следы девчонки рядом — маленькие, частые. Дурак. Врач. Гений операционной. Но не разведчик. В панике он упустил самую очевидную деталь. Он привел их сюда сам, оставив за собой пунктирную линию из грязи и отпечатков, которая вела прямо к этой проклятой 418-й двери.
Машина вернулась. Она остановилась в начале их ряда, перекрывая единственный выезд. Из нее вышли двое. Не те, что были в подъезде. Эти были крупнее, двигались с отработанной, военной слаженностью. Один остался у машины, второй начал медленно двигаться вдоль гаражей, заглядывая в проемы, простукивая ворота. В его руке был мощный фонарь, чей белый, безжалостный луч резал осеннюю муть.
Времени не было.
Андрей скользнул обратно в гараж, прикрыв за собой тяжелую дверь почти до конца, оставив лишь щель в палец толщиной. Внутри было темно — он погасил свет, как только вышел.
Девчонка сидела на диване. Она всё слышала. Её глаза в полумраке блестели, как у ночного зверя. Страха в них не было. Была холодная, злая готовность.
— Пришли за посылкой? — прошептала она.
— Пришли, — так же тихо ответил он.
Он оглядел их убежище. Их ловушку. Железные стены, один выход, который уже перекрыт. В углу, под верстаком, он увидел то, что искал. Старая смотровая яма, накрытая тяжелыми, промасленными досками. Отец всегда боялся, что машина случайно провалится, и укрепил доски так, что на них можно было танцевать.
Он кивнул ей, указывая на яму.
— Лезь.
Она поняла без слов. Бесшумно соскользнула с дивана. Вместе они сдвинули одну из тяжелых досок ровно настолько, чтобы можно было протиснуться. Из ямы пахнуло сырой землей и холодом. Она, не колеблясь, спустилась вниз, даже не поморщившись от боли в боку.
— Если что, — её шепот донесся из темноты, — просто задвинь доску и сделай вид, что ты тут один. Скажешь, машину пришел проверить. Они тебя не тронут.
Андрей усмехнулся в темноте. Она до сих пор считала его гражданским, случайным попутчиком. До сих пор думала, что может его защитить.
Он не ответил. Нашел на верстаке тяжелый гаечный ключ — "семейник", как называл его отец. Увесистый, идеально лежащий в руке. Лучше, чем нож. Он встал у двери, в той же позиции, что и в квартире — в мертвой зоне.
Шаги приближались. Четкие, тяжелые. Вот они у соседнего гаража. Вот они у их ворот. Замерли.
Луч фонаря скользнул по щели, полоснул по стене и погас.
Тишина. Сердце Андрея отбивало глухие, медленные удары. Он дышал через рот, чтобы не выдать себя.
— Пусто тут, — раздался голос снаружи.
— Проверяй все. Шеф сказал, этот док — крыса хитрая. Мог заныкаться где угодно.
Щелк. В замочную скважину что-то вставили. Воровская отмычка. Они не собирались ломать дверь. Хотели взять их тихо.
Андрей напрягся. Все мышцы его тела превратились в натянутые тросы. Он поднял ключ.
Возня с замком продолжалась. Эти были не мастера. Просто тупые исполнители.
И тут в этой напряженной тишине раздался звук. Громкий, ясный, предательский.
Кап… кап…
Сотовый телефон. Где-то совсем рядом.
Андрей похолодел. Он свой телефон разбил еще полгода назад. Значит…
Она.
В яме. У нее с собой был телефон.
Идиотка.
На него, очевидно, звонили. Снаружи это тоже услышали. Возня с замком прекратилась.
— Слышал? — пробасил один.
— Ага. Они внутри. Ломай.
Удар. На этот раз они не церемонились. В дверь врезалось что-то тяжелое. Железный лист содрогнулся, застонал.
Второй удар. Петли начали сдаваться.
Андрей понял: драка здесь, в замкнутом пространстве, — это самоубийство. Их двое, и они знают, что он внутри.
Он метнулся к машине. Сорвал брезент. "Москвич" блеснул тусклой, выцветшей краской. Ключи. Где ключи? Отец всегда оставлял их в замке зажигания. Всегда.
Он рванул дверцу. Она поддалась с пронзительным скрипом. Рука нашарила замок. Есть! Ключи на месте!
Снаружи раздался треск. Дверь вот-вот вылетит.
Он повернул ключ.
Машина была мертвой. Он и не надеялся. Аккумулятор сел еще лет десять назад.
Но ему и не нужно было ехать.
В тот момент, когда дверь гаража с грохотом рухнула внутрь, и в проеме, подсвеченные фонарем второго, возникли два силуэта, Андрей нажал на клаксон.
Пронзительный, дребезжащий вой старого советского гудка разорвал ночную тишину промзоны. Он был похож на крик агонии динозавра. Громкий, неожиданный, оглушающий в замкнутом пространстве гаража.
Вошедшие на секунду опешили. Их внимание было приковано к машине.
Этой секунды Андрею хватило.
Он выскочил через пассажирскую дверь, с той стороны, где его не видели. Гаечный ключ все еще был у него в руке. Пока они всматривались в салон "Москвича", он обошел машину сзади и атаковал.
Первому он нанес удар по ногам, под коленные чашечки. Короткий, жестокий удар, от которого тот взвыл и рухнул на колени. Второго, который обернулся на крик, он встретил лобовой атакой — ударил плечом в грудь, выбивая из прохода наружу, под дождь.
Тот, что стоял на коленях, пытался подняться. Андрей не дал ему. Он наступил ему на руку, в которой тот сжимал пистолет, и со всей силы надавил. Хруст. Крик. Оружие выпало на бетонный пол.
— Кира, беги! — заорал он, не оборачиваясь.
Он выскочил из гаража, увлекая за собой второго противника. Тот, что остался у машины, пришел в себя, но двигался с трудом.
Тот, которого Андрей вытолкнул, оказался крепким орешком. Он устоял на ногах, и теперь они кружили друг против друга на грязной площадке перед гаражами.
Андрей увидел, как из-за машины выскользнула маленькая фигурка девчонки и метнулась в темноту, в сторону железнодорожных путей. Хорошо.
Теперь можно было закончить.
Он бросил гаечный ключ на землю. Он был не нужен. Этот бой был личным. Это был его ответ на вторжение. За разбитую дверь в его душе. За нарушенный покой его мертвого мира.
Он пошел на противника.
И в этот момент, в свете фар подъехавшего внедорожника, он увидел, кто пришел за его головой. На пассажирском сиденье, глядя на него со спокойным, почти отеческим интересом, сидел Михаил Воронов. "Хозяин".
А рядом с ним, на водительском, сидел его старый друг, однополчанин. Серега Овечкин. В полицейской форме.
Продолжение следует...