Все главы здесь
Глава 37
Все трое задвигались, как одно тело. Забежав в хату, Настя метнулась к печи, подкинула дров, поставила чугунок, налила воду. Лукерья, согнувшись, рылась в мешке — достала чистое полотно, нож, простыню.
Настя наказала Анфисе:
— Беги-ко до тетки Дарьи, голуба моя. Тама сиди, покудава мы тута справимси.
— С мамкой усе ладно будеть? — с недетской тревогой во взгляде спросила девчушка.
— А то как жа! Глядь: бабка Лукерья тута, дед, да и я подсоблю.
Анфиска кивнула, обняла Настю и унеслась.
Марфу внесли в хату, уложили на стол. Она стонала, захлебывалась болью, губы белые, волосы прилипли к вискам. Настя сжала ей руку, не отпуская.
— Дыши, милмоя, дыши ровно, — бормотала Лукерья, перебегая взглядом по лицу, по животу. — Рано ишо, но дитя упорное, вон как ломитси. Терпи, лебедушка, терпи.
Тихон стоял тут же, тихо, еле слышно, шептал что-то — не молитву, не заговор, а старинные слова, которые знали лишь травники, помогающие не телу, а душе, чтоб не сорвалась она в страхе:
— Не в страх иди, а в свет иди.
Не в крик рожай, а в тишину.
Пущай боль станеть мостом, не ямой,
пущай дыхание идеть ровно, как вода по камню.
Матушка-земля, прими тяжесть — отдай радость.
Небо, укрой. Ветер, охлади.
Дитя — в мир, мать — в свет.
Усе, што началоси, пущай сбудетси.
Тихо-тихо, матушка, не бойси, не рви душу криком.
Земелька-мать под тобой, держить тебе, не отпустить.
Небушко-отец над тобой, сбережеть. Водица светлая под сердцем — дорогу дитю мостить.
Огонек в очаге не гаснеть — жизнь к жизни идеть.
Не в муке рожай, а в силе, не в страхе, а в светлом деле.
Дитятко — к свету, матушка — к покою.
Как день встаеть за ночью, так и радость за болью.
Дай, Господи, дыханье ровное, сердце кроткое, путь легкий.
Усе, што началоси, — доведи. Усе, што выйдеть, — благослови.
Настя чувствовала, как все внутри нее натягивается, будто тонкая струна: и жалость, и ужас, и какое-то святое удивление перед тем, как женщина рождает новую жизнь.
Снаружи уже начали собираться бабы и щедро сыпать слухами — один другого смешнее.
— Слышь, Марфа-то ореть как — аж до оврага слышно.
— А то ж! Рогатого чижало рожать-то.
— Да-да, не инако, как так.
— Колдун с ею?
— А то ж. И девка при ем! Грят, Степку люблить она.
— Не к добру усе енто.
— А вдруг дитя с меткой родитси?
Лукерья, услышав этот рой за окном, процедила сквозь зубы:
— Эх, шепотницы набежали. Трынделки. Токма рот проветривать бы целыми днями.
Но, выпрямившись, громко сказала:
— Тихон! Иди-ка, родимай, воды ишо принеси да разгони их усех. А ты, Настена, горячей подавай. Час настал.
Настя шагнула к печи, подхватила чугунок, поставила у изголовья.
— Терпи, тетка Марфа, — сказала тихо, и, сжав руку роженицы, впервые почувствовала, что держит не просто женщину — а целый мир, который сейчас, через крик и боль, рождает другой.
Тихон вышел на крыльцо, покачал головой, обвел взглядом толпу, глубоко вздохнул:
— Бабы, нешто вам дома делать неча? Ступайте, ступайте.
Но никто и не думал расходиться: бабы лишь чуть примолкли.
Тихон крякнул и пошел за водицей.
…Внутри Марфа стонала, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Настя держала ее за руку, не отрывая взгляда, сердце билось так, будто в груди было не одно, а сразу три. Лукерья спокойно и уверенно направляла процесс:
— Тужься, Марфа, сильнее! Еще! — командовала она, подталкивая рукой живот роженицы. — Видишь, дитя рвется наружу.
Тихон осторожно подставил чашу, Настя подхватила. Слезы катились по ее щекам — от напряжения, страха и чудесного предчувствия.
Вдруг в хате раздался первый громкий крик младенца. Настя даже подпрыгнула от радости. Марфа еле слышно всхлипнула, глаза открылись, она слабая, но улыбалась сквозь боль. Лукерья аккуратно приняла младенца, обтерла, завернула в теплую ткань, передала Насте, чтобы та держала ребенка, пока она управится.
— Вот он, голубчик, — проговорила Лукерья спокойно, хотя и с облегчением в голосе. — Родилси! Слава тебе, Господи, великая! Сильнай! Здравай! — старуха перекрестилась трижды. Вслед за ней и Тихон. Марфа тоже потянулась осенить себя, да не смогла, рука как плеть упала.
Настя прижала к себе младенца, ощущая тепло его крошечного тельца, услышала сердечко, которое билось так быстро, что казалось — оно хочет обогнать ее собственное. Настенька забеспокоилась и спросила у деда:
— Дедуся, а енто ладно ли? Сердечко у яво чичас будто выскочить.
Дед кивнул:
— Усе ладно, унуча! Не тревожьси!
Марфа слабо улыбнулась:
— Бабка Лукерья, дед Тихон, Настенька, благодарствую… вама… — едва слышно прошептала она. — Анфиска иде? — вдруг забеспокоилась.
— К тетке Дарье я яе отправила! — поспешно ответила Настя.
— Отдыхай, милмоя! Ишо немного осталоси! Чичас послед выйдеть, и усе! — Лукерья обтерла лоб родильницы.
Тихон пробормотал себе под нос тихо:
— Усе по Божьему велению. Усе ладно!
Настя вдруг почувствовала огромное облегчение и радость, которые невозможно передать словами. Она понимала, что сейчас в ее руках новая жизнь, и что это чудо, которое она будет помнить всю свою жизнь.
Снаружи, по деревне, уже шептали:
— Чую, деда Тихона не просто так величають, а дитя родилоси, и здоровое!
— А девчонка с ими?
— А то как жа! С ими!
— Слава Богу, усе живы, и Марфа справиласи!
К хате Лукерьи подбежала и Даша. Она с волнением глядела на хату, ища глазами хоть каких-то признаков того, что происходит там, внутри. Бабы шептались: «Младенец здоров, Марфа справиласи, дед Тихон помог. Без яво никак ба!»
Но Даше было мало слухов, ей хотелось точно знать: все ли в порядке, кто родился, как чувствует себя Марфа. Вдруг баба подхватилась, будто что-то поняв, и понеслась в сторону хаты Марфы.
«Да чевой жа я енто? Да как дура усе равно, голову потерямши! Ить хату готовить надоть: растопить да прибрать усе! Царь жа у дом едеть!»
Тем временем Лукерья в хате сказала Марфе:
— У мене пока побудь с робятенком. Завтре домой пойдешь.
Марфа кивнула:
— Согласная.
Дед Тихон и Настя поклонились Лукерье в пояс, не сговариваясь.
— Благодарствую тебе, Лукерья! Усе ладно вышло. Марфута, как наречешь сына-то?
Марфа посмотрела на деда, потом на бабку Лукерью и тихо промолвила:
— Не забижайси, дедусь, назову Лукой, у честь бабки Лукерьи: пущай растеть с яе именем. И тебе же, бабка Лукерья, буду просить крестить сына нашева.
Лукерья зарделась, прикрыла лицо рукавом:
— Скольки годов принимаю младенчиков, а никто ишо такую милость мене не оказал. Ни именем, ни крестной не звал.
— Так ты согласныя?
— А то как жа! — всегда смурная и строгая Лукерья светилась радостью.
Настенька и дед тоже улыбались.
В это время в другой части деревни Степан, узнав, что Настя снова находится здесь, испытал странную радость. Не такая, как раньше, когда сердце радовалось обычной встрече, а какая-то тихая, теплая, почти болезненно-пронзительная радость. Он еще не понимал, что именно пробудилось вдруг в нем в ту минуту — привязанность, благодарность или что-то большее. Он просто почувствовал: она рядом, и мир стал чуть мягче, чуть спокойнее и светлее.
Татьяна Алимова