Все главы здесь
Глава 38
А Тихон и Настя тем временем направились к Даше в хату. Дед знал: мать Степана уже все знает, была у хаты во время родов, но нужно сказать все лично, спокойно, без спешки.
Даша встретила их с легким волнением, но в глазах блеснула радость:
— Ну что, дед Тихон, и правда справилиси?
— Справилиси! — кивнул он, спокойно всматриваясь в ее лицо. — Усе по Божьему велению. Марфа с дитем у безопасности, усе живы. Лукой нарекла.
Даша обняла деда, потом обернулась к образам и встала на колени, дед с Настенькой вслед за ней, и даже маленькая Анфиска, поняв всю важность момента, последовала их примеру.
Настя, вернувшись в хату Даши, искала взглядом Степана. Сердце ее трепетало: мысль, что он снова будет рядом, была сладкой и горькой одновременно. И хотя она знала, что его сердце еще где-то далеко, где Катерина, маленький огонек надежды продолжал тлеть.
Даша, заметив ее волнение, опустила голову и прошептала:
— Нет яво. К ей пошел.
Настя вспыхнула и выскочила во двор. Дед Тихон вышел за ней:
— Чижало, унуча. А ты потерпи. Время — оно завсегда лучший лекарь-то.
Сказал и направился туда, где Федор и еще двое мужиков разгружали телегу.
Завидев деда, Федор снял шапку, чуть поклонился и спросил:
— Аль не прально мы делаем, дядька Тихон? Робятенка ить не попрете прямо завтре?
— Не попрем, — покачал головой Тихон.
— От и ладно! — обрадовался Федор. — И я так меркую. Не гоже харчам на телеге валятьси. Кой-чевой у подпол, кой-чевой у хату да у сарайку отнесть надоть. Пущай тама ожидаеть.
Дед Тихон внимательно осмотрел телегу, разгруженную до последнего мешка, и, прищурившись, сказал:
— Пущай малец окрепнеть, пущай Марфа собереть силы, чтоба дорога не стала слишком чижолой, и чтоба усе было чинно да обдуманно.
Ворона распрягли, задали корму, дед подошел к нему, конь положил ему голову на плечо.
— Эх, Воронушко, прости ужо нас. Вот такие мы люди! Рождаемси по завету Божьему и помираем по яму жа. Не нами писано, не нами.
…Степан, как только прошел слух о том, что дед с Настей вернулись, потому что Марфа рожает, испытал странные, доселе незнакомые ему чувства. Сердце его колыхнулось, как от большой радости, а голова тут же родила мысль: «А как же Катя? Я жа яе люблю!»
Потом прибежала Анфиска и принялась тараторить сквозь слезы, как «мамка ореть, а Настенька ее за руку держить да шопчеть чевой-то».
Степан надел шапку, зипун и вышел во двор. Дарья выскочила вслед за ним:
— Куды?
— До Кати пойду. Нету мочи усе енто терпеть.
И пошел, а Даша мелко перекрестила его в спину.
Это было странно, но каждый шаг к хате любимой давался тяжело, но вместе с тем таился в душе Степы невидимый прилив надежды, что впереди что-то важное, что пора узнать, что в самом сердце, и что, может быть, этот день изменит многое.
Дорога, по которой шел Степан, была едва заметной тропинкой между весенними лужами и рыхлой грязью, но каждая баба в деревне, стоявшая у своего плетня или выглядывавшая из окна, зорко следила за его шагом.
Бабы шептались друг с другом, перекрикивались через переулки и дворы, и словно невидимая нить сплетала их ожидание, тревогу и любопытство в единый поток разговоров.
Слух о том, что сын Даши идет к Катерине, словно бы сам по себе бежал быстрее, чем его ноги ступали по земле, и к их дому добрался почти мгновенно: соседки перешептывались, кричали через заборы, пересказывали друг другу, кто куда идет, кто видел, и уже не было тайны, что Степан направился к дому невесты.
В хате Лизка, мать Катерины, при первых же слухах, сердито затянув платок, вошла в хату. Катя сидела перед зеркалом, плела косу.
— А ну у постелю! — приказала мать дочери. — Щаж жа. Кому казала. И чтоба тишком лежала.
Катерина, не споря и не задавая лишних вопросов, быстро юркнула под одеяло, прижавшись к мягкой подушке, притворилась, что спит, едва высунув из-под одеяла лишь глазки, чтобы видеть, что происходит вокруг.
Лизка, вытирая ладонью лоб, крутилась по хате, будто сама боялась упустить момент, а взгляд ее постоянно скользил к окну, за которым виднелась тропинка, по которой медленно, но верно продвигался Степан, каждый его шаг обсуждали, пересказывали, накручивали свои догадки — как он войдет, что скажет, что почувствует. И в этой спешке, тревоге и волнении родилась та особенная, почти осязаемая тишина ожидания, в которой каждое движение становилось громче, а каждый вздох — важнее.
Степан подошел к хате Лизаветы, тропинка под ногами медленно вязла в весенней распутице, а сердце его, несмотря на усталость и слабость после болезни, начинало биться быстрее, словно предчувствуя что-то важное.
Лизавета, завидев его, заранее вышла на крыльцо, склонив голову, как будто старалась показать тревогу и заботу одновременно. Глаза у нее блестели, губы дрожали от привычного причитания:
— Ох, батюшки! — протянула она, едва переступая порог. — Ужо поднялси! А Катерина-то ишо хворыя у мене… Да ить токма задремала. Не будем будить яе? А? Ты завтре приходи. Совсема плохо спить, ореть усе время.
Но Степан заметил что-то иное: напряжение в жестах Лизаветы, легкую неровность в голосе, в глазах — взгляд, будто скрывающий правду.
Что-то не сходилось, не вязаалось, чутье подсказывало, что мать лжет, что она умалчивает. И хотя слова ее были будто бы славно отрепетированными, сердце Степана не обманешь: он понял, что Катерина вовсе не больна, что за этой чрезмерной заботой матери скрывается что-то другое, и в груди у него зазвучала тревога, смешанная с недоумением.
Он замер на пороге, не зная, как лучше поступить, взгляд его скользнул к окну, где могла быть Катерина. Мысли его, переплетаясь, гудели словно в колодце: почему мать скрывает правду, что она хочет этим сказать, и что теперь ему делать, чтобы разобраться в чувствах и понять — кто на самом деле рядом с ним, а кто играет в хитрую игру?
— Ладно, пошел я тады. Завтре приду, — Степа развернулся и, несолоно хлебавши, отправился в обратный путь.
Немного прошел, но это для здорового недалеко. Хотелось присесть и чуток отдохнуть. Он зашел во двор бабки Авдотьи, у той даже плетня не было, присел на лавку рядом с домом.
В этот момент хозяйка вышла во двор.
— Чевой, Степка? До змеюки ентой пришел? Лизка прогнала тебе?
Степа недоуменно глянул на бабку:
— Пошто так говоришь, бабка Авдотья?
— А хто ж она есть? Не хворыя она совсема. Во двор выходить, вижу я! Цвететь — хучь чичаз под вянец.
…Лизавета, едва прикрыв за собой дверь, остановилась у порога, тяжело перевела дух, будто несла тяжелую ношу, хотя на самом деле несла всего лишь слова — те, что должны были быть сказаны, но от которых в хате сразу потяжелел воздух.
Катерина, лежавшая под одеялом, приподняла голову, глаза ее были пустые, равнодушные, голос — тихий, без живого любопытства:
— Ну и как он? — спросила, словно речь шла не о человеке, за которого собиралась замуж, а о ком-то далеком, чужом.
— Прально ты, доча, решила, — отозвалась Лизавета, торопливо снимая с плеч шаль, — что не стала к яму выходить. Пошто он нам, скажи на милость? Голь перекатныя, без дому, без корня. В шрамах усе лицо — сама видала, жуть одна! А хромаеть-то как! Видно, уж до самой смерти так и будеть. Вовремя яво волк подрал. Не осудють тебе люди таперича.
Татьяна Алимова