Слухи, как цепкие плети горькой полыни, проросли сквозь вековой плетень поселковой жизни с мгновенной скоростью. Если раньше о «Семеновне-младшей» говорили с опаской и с неизменным уважением к наследию Нины Семеновны, то теперь в низких, шипящих разговорах зазвучала новая, ядовитая нотка. Слово «ведьма», шепотом оброненное кем-то в очереди у магазина, подхватили, как искру, и понесли дальше. Сплетня обрастала жуткими, пугающими подробностями: что она по ночам водит хороводы с нечистой силой, что травы у нее растут неестественно быстро, а деньги сами липнут к рукам.
Рита первой почувствовала смену атмосферы, у неё было ощущение будто перед бурей упало давление. Собираясь в магазин за продуктами, она вернулась через полчаса, неся пустую авоську, громко хлопнула дверью и скинула с себя кофту с таким яростным видом, будто счищала с себя невидимую, липкую грязь.
— Ты не поверишь, что творится, — выдохнула она, подходя к ведру с водой и наливая себе в кружку дрожащей от гнева рукой, так что жидкость расплескалась на пол. — Иду я спокойно, а навстречу — та самая Марина, что со Степаном своим приходила, которому ты живот вылечила. Ну, я думала, поздоровается, улыбнется, спасибо еще раз скажет. А она... нос воротит, будто от помойки! А я стою и улыбаюсь как дурочка! И громко так, на всю улицу, своей подружке шипит: «Говорю же тебе, нечистая сила тут у нас завелась. Откуда у восемнадцатилетней девки столько ума-разума взяться? Книжки эти... Не иначе, знается с кем не надо, оттого и знает все...»
Даша, сидевшая на стуле и кормившая грудью затихшую Анюту, замерла. Сердце ее провалилось куда-то в бездну и замерло где-то в районе желудка. Она ожидала многого — тихой зависти, открытого недоверия, даже злорадства, если какое-то средство не подействует. Но такого... такого дикого, исходящего из самых темных углов суеверия она не предвидела.
— Может, тебе показалось? — слабо, почти беззвучно выдохнула она, чувствуя, как холодеют ее пальцы, обхватывающие дочь.
— Хотела бы я, чтобы это было плодом моего воспаленного воображения! — Рита сердито тряхнула головой, и волосы взметнулись вокруг ее разгоряченного лица. — Потом, у самого входа в магазин, кучка этих бабок, что еще на прошлой неделе у тебя «млечко» покупали, так и смотрят в спину, головами качают, словно на похоронах. Одна, самая бойкая, так и ляпнула, глядя мне прямо в глаза: «Легко деньги-то к ней пошли. Больно легко. Неспроста это. Не по труду, знать, платят». Даша, они же... они тебя теперь не уважают, они тебя боятся! Боятся, как огня!
В этот самый момент резко и тревожно звякнул колокольчик, привязанный к калитке для дневных гостей. Звон его прозвучал как вызов. Даша передала сонную, обмякшую Анюту на руки Рите и, отставив в сторону пустое ведерко из-под картошки, что стояло у ее ног, тяжело поднялась и пошла открывать, вытирая ладони о фартук.
На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял пожилой, коренастый мужчина, дядя Миша, известный на всю округу плотник. Он держался за косяк, а его красные, воспаленные, безостановочно слезящиеся глаза были полны настоящей муки.
— Дарья, дочка, прости за беспокойство, в такую-то рань... Глаза... замучили меня совсем, ячмени, один за другим. Нина Семеновна, царство ей небесное... она мне мазь какую-то чудесную делала, чудодейственную, на прополисе, что ли... Помнишь, может?
Он говорил, но его взгляд, обычно прямой и ясный, был бегающим, исподлобья, полным странной опаски. Он не смотрел ей в глаза, а вглядывался куда-то за ее спину, в глубь темных сеней, будто пытаясь разглядеть в полумраке нечто пугающее, невидимое — ту самую «нечистую силу».
Даша, стиснув зубы до боли и чувствуя, как по ее спине бегут ледяные мурашки от этого крадущегося взгляда, просто кивнула, отступая в тень.
— Заходите, дядя Миш. Сейчас поищу, помню такую.
Она порылась в плетеной корзине с баночками и склянками, стоявшей на полке в сенях, и нашла маленькую глиняную баночку с остатками бабушкиной мази на основе цветков календулы и прополиса. Пахло медом и воском.
— Вот, держите. Три раза в день на веко тонким слоем, старайтесь не в глаз. Должно помочь.
Он почти выхватил баночку из ее рук, сунул ей в ладонь несколько мятых, теплых от его руки купюр, бормоча скороговоркой, глядя куда-то в сторону:
— Спасибо... Спасибо, голубушка... Выручила...
И, развернувшись, почти побежал прочь по дорожке, не оглядываясь, будто за ним гнались.
Даша медленно закрыла дверь, прислонилась спиной к шершавому косяку и закрыла глаза, стараясь унять дрожь в коленях. Купюры, зажатые в ее кулаке, жгли ладонь, как раскаленные угли. Раньше она принимала плату — пусть скромную — как нечто само собой разумеющееся, как справедливый обмен: труд должен оплачиваться. Сейчас эти несколько потрепанных купюр казались ей подачкой, брошенной из страха, платой не за помощь и исцеление, а откупными, за то, чтобы «не сглазила», «не наслала порчу».
— Ну что? Убедилась? — тихо, словно боясь спугнуть тяжелые мысли, спросила Рита, выходя из комнаты и качая на руках Анюту. — Я все видела… Он от тебя шарахнулся, будто от прокаженной. Не попрощался даже.
Даша медленно разжала ладонь. Купюры упали на половик.
— Они боятся, — прошептала она, глядя на рассыпавшиеся по полу деньги. — Боятся моих знаний. Боятся силы, которую я от бабушки переняла. Боятся, что я стану слишком сильной, независимой от их мнения и сплетен. Им проще назвать меня ведьмой, сумасшедшей, чем признать, что простая, брошенная всеми девчонка может быть умнее, крепче и чище душой, чем они все, вместе взятые.
Она подняла голову, и в ее глазах, еще недавно полных растерянности и боли, полыхнул сухой огонь. В них не осталось и следа от той испуганной девочки, которой она была всего несколько минут назад.
— И пусть боятся. Может, так даже лучше. По крайней мере, совать свой любопытный нос в мои и Анютыны дела теперь будут осторожнее. А может, и вовсе перестанут.
Рита смотрела на нее со смесью тревоги и горького восхищения, прижимая к себе ее дочь, беззащитного заложника жестокого мира.
— Ты... ты точно уверена, что хочешь этого? Этакая крепость в осаде? Это же изоляция. Добровольное одиночество.
— Я и так была одна, — горько усмехнулась Даша, и в уголках ее губ залегла новая, жесткая складка. — Просто теперь они это наконец озвучили. Кто во весь голос, а кто шепотками.
Она всё же наклонилась, и подобрала с пола все купюры. Затем как обычно подошла к бабушкиному сундуку и бросила их внутрь, на старые страницы травника, с таким видом, будто бросала вызов не дяде Мише и не сплетницам, а всему несправедливому миру, что окружал ее дом.
Первая гроза над ее маленькой крепостью прошла, не пролившись ни каплей очищающего дождя. Но в воздухе, густом и спертом, уже висел тяжелый, грозовый запах озона и надвигающейся беды. И Даша, стоя посреди своей горницы, чувствовала, как ее когда-то ранимое сердце начинают покрываться бронёй.