Мы продвигались по извилистому переулку, где каждый шаг отзывался глухим эхом. Мои нервы были натянуты как струны, а сердце билось неровно, то ускоряясь, то замирая. Внезапно узкий проход резко оборвался, и перед нами открылась картина, от которой кровь застыла в жилах.
Городская площадь предстала перед нами как гигантская, вымершая панорама. Широкое пространство, вымощенное неестественно гладкой плиткой, казалось застывшим во времени. Но самое страшное было не в этом — площадь была усеяна людьми.
Десятками, сотнями.
Они не толпились, не стояли группами — нет. Они были расставлены в жутком, неестественном порядке, каждый в своём застывшем, бесконечном мгновении. Их позы казались живыми, но в них не было ни капли жизни.
Впереди я увидела женщину в длинном платье, застывшую в изящном полуповороте. Её пальцы были подняты к виску, словно она пыталась поправить прядь, выбившуюся из высокой причёски. Её поза была грациозной, но в этой грации не было жизни — только холод и пустота. Её платье казалось нарисованным, а лицо — маской, слепленной из воска.
Чуть дальше, у фонарного столба, застыл мужчина. Он наклонил голову, пытаясь прикурить сигарету. Его лицо выражало сосредоточенность, но в глазах не было ни мыслей, ни чувств. Сигарета замерла в сантиметре от зажигалки, словно время остановилось именно в этот момент.
Дети, похожие на бледные статуэтки, замерли в середине игры. Один так и не поймал мяч, застывший в воздухе, будто подвешенный невидимой нитью. Другой не толкнул игрушечную тележку. Их лица были лишены детского задора и любопытства — только безмолвная пустота и застывшее выражение удивления.
Все они были чёрно-белыми, выцветшими, как старая фотография, забытая на солнце. Они были безжизненными манекенами в музее вечного покоя, где время остановилось навсегда.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Это было хуже любого кошмара — видеть живых людей, превратившихся в статуи, лишённых души и чувств.
Захар тихо выругался, его борода дрожала от напряжения. Фимка вжался в меня мелко трясся. Игорь стоял неподвижно, его глаза внимательно осматривали площадь, пытаясь найти в этой застывшей сцене хоть малейшее движение.
Но не было ни движения, ни звука, ни дыхания. Только мёртвая тишина и застывшие фигуры.
— Матерь божия... — выдохнула я, и мой собственный голос, сорвавшись, бесследно утонул в тишине. Ноги сами попятились назад, и я почувствовала за спиной плечо Игоря. Он не отпрянул. Наоборот, его тело напряглось, и он чуть выдвинулся вперед, прикрывая меня собой от зрелища, от которого кровь стыла в жилах и земля уходила из-под ног.
— Ни звука, — прошептал он, и его дыхание обожгло мою щеку. Его рука легла мне на локоть. Это уже не было мимолетным прикосновением. Это был якорь в нарастающем безумии. — Они все... в одном состоянии. Глубокая кататония.
Захар, стоявший впереди, с тяжелой обреченностью обвел площадь взглядом. Его ноздри вздрагивали.
— Не кататония, — проворчал он глухо. — Они не больные. Они... опустошенные. Как дома, из которых вынесли всю мебель. Остались только стены. И сквозняк гуляет. Пустой.
Фимка, уже забившийся за спину домового, тихо всхлипывал.
— Ой, всё... Все они как куклы... Мне страшно, Захар. Я не хочу становиться куклой.
И тут Игорь, не отпуская моего локтя, резко ткнул пальцем в центр площади. Туда, где по традиции всех площадей должна была бить жизнь — фонтан, памятник, клумба, — зияла чернота.
Нет, не чернота.
Гигантская, идеально круглая воронка, уходящая вглубь. Ее края были из той же серости, от нее не исходило звука, но именно от нее волнами расходилась эта давящая тишина, умноженная в тысячу раз. Она пульсировала. Это было живое, голодное сердце серого царства. Воздух над ней колыхался ледяным маревом.
— Источник, — отрывисто бросил Игорь. Его пальцы впились в мой рукав. — Это он. Он высасывает из них все. Цвета, эмоции, память. Саму жизнь.
Я почувствовала, как моя собственная магия, и без того израненная, встрепенулась и попятилась, ощутив эпицентр. Цепочка на моей шее, стала ледяной и начала обжигать кожу. Я закрыла глаза, но образ воронки стоял перед внутренним взором, притягательный и ужасающий.
— Я... я чувствую его, — прошептала я, и мой голос показался мне чужим. — Он... голодный. Холодный. Бесконечно одинокий. Как черная дыра.
И вдруг одна из статуй — маленькая девочка с торчащими в разные стороны косичками, застывшая с поднятыми для хлопка ладошками — медленно, со скрипом, словно проржавевший механизм, повернула голову в нашу сторону.
Её пустые, безжизненные глаза уставились прямо на меня. В них не было интереса или страха — только бесконечная усталость. Губы дрогнули, с трудом складываясь в слова, будто каждое движение причиняло ей боль.
— Ш-ш… — просипела она, и этот звук резанул по натянутым нервам, словно ржавым ножом. — Ш-шум… Ме-ша-е-те…
Её рука, будто преодолевая невидимую силу, медленно опустилась, указывая на тёмную воронку вдалеке. Каждое движение давалось ей с трудом:
— Там… ти-ши-на… Иди-те… — её голос звучал так слабо, будто доносился из-за толщи воды.
Искра жизни в её глазах на мгновение вспыхнула — и тут же погасла. Она снова застыла, её палец так и остался направленным в сторону воронки, словно стрелка компаса, указывающая путь к центру этого безумия.
Ледяная дрожь пробежала по моей спине, проникая до самого позвоночника. Я почувствовала, как моя воля, моя решимость начали таять, вытесняемые тяжёлой, давящей усталостью. Мысли стали вязкими, словно мёд в этом густом воздухе.
«А может, она права?..» — пронеслось в голове предательским шёпотом. — «Там тихо… Спокойно… Никакой боли… Можно просто… перестать…»
Я с трудом сглотнула, чувствуя, как невидимые цепи пытаются сковать мою волю. Голос девочки всё ещё звучал в моей голове, маня в свою тишину, обещая избавление от всех тревог и боли. Я чувствовала, как эта тишина пытается затащить меня в свои объятия, обещая вечный покой…
— Тася. — Игорь резко развернулся ко мне. Он взял мое лицо в свои руки. — Слушай меня, — его голос был тихим. — Ты здесь. Со мной. Ты дышишь. Твое сердце бьется. Ты чувствуешь? — Он не ждал ответа. Он прижал мою ладонь к своей груди, поверх куртки. И я почувствовала это. Сильный, частый, яростный стук. Тук-тук-тук.
Я чувствовала этот стук как вибрацию. Чувствовала тепло его рук на моих охладевших щеках. Видела в его глазах, не серость, а бурю — тревогу, решимость и что-то еще, то самое, невысказанное, от чего мое собственное сердце забилось чаще, отчаяннее.
— Я... я чувствую, — выдохнула я, и мой голос, сначала слабый, снова обрел силу. Туман в голове рассеялся, отступив перед этим простым доказательством жизни.
Он не сразу отпустил мое лицо. Его большой палец нежно провел по моей щеке, смахивая несуществующую слезу.
— Мы не сдадимся, — сказал он. И это была клятва. — Ни за что.
Он отпустил меня, но в воздухе все еще чувствовалось искра, пробежавшая между нами.
Захар, наблюдавший за нами со стороны, хмыкнул, но без тени раздражения:
— Ну вот, немного привели себя в порядок. А то тут и правда становилось слишком тихо, аж в ушах звенело. — Он повернулся к воронке, и его фигура напружинилась. — Так. Значит, оно там. Этот... маковка всему безобразию. Ну что ж, не впервой наводить порядок в чужом доме. Приберемся.
Фимка, воодушевленный переменой, вытер рукой лицо и решительно надул щеки:
— Ой, всё! Мы его победим! Мы вернем им краски! И... и я подарю той девочке самый яркий и прыгучий мячик!
Мы стояли на краю эпицентра, перед сотнями погребенных заживо душ, глядя в бездну, поглотившую город. Но теперь мы были щитом друг для друга. И самым прочным щитом была та невидимая нить, что связала меня и Игоря — нить, которую не могла разорвать даже эта всепоглощающая серость.
Игорь посмотрел на меня. В его взгляде был немой вопрос. Я медленно кивнула. Мы сделали шаг вперед. Сначала один, потом другой.
Наши плечи снова соприкоснулись.
Навстречу тишине.
Навстречу сердцу тьмы.
Но вместе.