После того визита к Кларкам и того мимолетного, но такого потрясающего контакта в зеркале, жизнь Лорелайн обрела новое, двойное измерение. Внешне все оставалось по-прежнему: унылые, тягучие дни в Гринторн-Мэноре под недремлющим оком тетки, уроки «правильного» флирта, которые та ей по-прежнему пыталась давать, обязательные визиты к соседям и все те же унизительные разговоры о ее «перспективах». Но внутри нее теперь жила тайна — яркая, жгучая, пугающая и восхитительная одновременно.
Осень, вступив в свои полные права, окончательно окрасила мир в серые и унылые тона. Деревья за окном полностью оголились, их черные, мокрые ветви тоскливо скребли по стеклу в ненастные дни. Небо почти постоянно заволакивали низкие свинцовые тучи, с которых срывался то холодный дождь, то колючий снег, тут же таявший в грязи на дорогах. Воздух стал резким и промозглым, пробирающим до костей. В доме Гронгеров постоянно топили камины, но их жар, казалось, не мог прогнать внутренний холод, сковавший сердце Лорелайн всякий раз, когда тетка заводила речь о ее будущем.
Мистер Фарнсби стал почти постоянным гостем за их обеденным столом. Его визиты были обставлены со всей строгостью викторианских правил: он никогда не задерживался допоздна, всегда являлся с маленьким, практичным подарком для миссис Гронгер — то коробкой дорогих свечей, то очередным трактатом о сельском хозяйстве для мистера Гронгера, — и вел размеренные, полные здравого смысла беседы. Его интерес к Лорелайн был очевиден, но выражался он с такой же практичностью, с какой он, должно быть, вел свои фермерские счеты. Он спрашивал ее мнение о новых методах ведения домашнего хозяйства, интересовался, не слишком ли она утомляется от чтения, и как-то раз подарил ей не букет цветов, а увесистый том «Современной домоводки» с пространными рассуждениями о правильном хранении провизии и воспитании прислуги.
Лорелайн принимала его внимание с ледяной вежливостью, которая, видимо, принималась им за врожденную скромность и сдержанность. Внутри же она медленно умирала от тоски и отчаяния. Каждая такая встреча, каждый взгляд мистера Фарнсби, оценивающий ее будущие способности как экономки и матери его наследников, отзывались в ней горьким протестом.
Но стоило ей подняться в свою комнату и остаться наедине с большим зеркалом в позолоченной раме, как весь этот давящий, скучный мир отступал, уступая место миру иному, полному тайны и волнующей неизвестности.
Игра в зеркалах стала их новой реальностью. Теперь Лорелайн не просто боязливо поглядывала на стекло, а подходила к нему с замиранием сердца, но уже не только от страха, но и от предвкушения новой встречи.
Она быстро поняла, что связь работает в обе стороны. Она видела его мир. Тот самый богато обставленный кабинет, который она мельком увидела в их первую «встречу», теперь предстал перед ней во всех подробностях. Это была просторная комната, обшитая темным дубом, с высокими потолками и огромным камином, в котором почти всегда весело потрескивал огонь. Книжные шкафы, ломящиеся от томов в кожаных переплетах, тяжелые портьеры из узорчатой дамасской ткани, массивный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько удобных кресел — все дышало солидностью, старыми деньгами и вкусом, пусть и несколько мужским, лишенным легкомысленных безделушек.
Но больше всего ее поразил вид из окна. В те редкие моменты, когда Сильван отодвигал тяжелую портьеру, она могла разглядеть уходящий вдаль парк с аккуратно подстриженными газонами и бегущими в перспективе аллеями. Где-то вдалеке угадывались контуры то ли часовни, то ли небольшого замка. Это было поместье, и явно не маленькое. Сильван Блэйк был не просто джентльменом — он был богатым джентльменом, наследником состояния. Эта мысль вызывала в ней странную смесь чувств: с одной стороны, она еще больше отдаляла его от нее, подчеркивая пропасть между их мирами, с другой — делала его еще загадочнее. Что могло связывать его, обитателя такого великолепия, с ней, бедной аристократкой без гроша за душой?
Они научились общаться. Сначала с помощью записок. Лорелайн всегда держала наготове свой блокнот и карандаш. Улучив момент, обычно поздно вечером или рано утром, когда дом затихал, она зажигала свечу и подходила к зеркалу. Чаще всего он уже был там, будто ожидая ее. Его появление в зеркале не было постоянным; иногда она могла просидеть перед ним целый час, видя лишь отражение своей комнаты или, что было еще страннее, пустой кабинет Сильвана, что наводило ее на мысль, что связь работает лишь в определенные, неподвластные ей моменты.
Но когда он появлялся, ее сердце замирало, а затем принималось биться с бешеной силой. Он улыбался — теплой, ободряющей улыбкой, которая на мгновение разгоняла всю тоску и уныние ее существования. Затем следовал обмен записками. Они писали друг другу короткие фразы, прижимая листы к стеклу.
«Как Ваш день?» — спросил он как-то раз, и его глаза с беспокойством скользнули по ее бледному, усталому лицу.
Она, после мгновения колебаний, написала правду: «Длинный и утомительный. Слишком много разговоров о будущем, которое мне не мило».
Он прочел, и его лицо стало серьезным. Он исчез на мгновение из поля зрения и вернулся с новым листом: «Я понимаю. Иногда будущее кажется темным лесом. Но в нем могут быть и светлые поляны».
Его слова, простые и лишенные пафоса, тронули ее до глубины души. Никто — ни тетка, ни дядя, ни даже Энни — никогда не говорил с ней о ее чувствах с таким пониманием.
Другой раз она, движимая внезапным порывом, спросила: «Где Вы?»
Он ответил не сразу, словно взвешивая что-то. Затем написал: «Поместье Ашберн. Графство Дербишир».
Ашберн. Она никогда не слышала этого названия. Но Дербишир… Это было далеко. Несколько дней пути. Целая вечность. Эта физическая дистанция снова больно ударила по ней, напомнив о призрачности и безнадежности всей этой истории.
Однажды утром, после особенно унизительного завтрака, где тетка в деталях расписала преимущества брака с мистером Фарнсби — от размеров его погребов до породистости его овец, — Лорелайн, едва дождавшись, когда та удалится, в отчаянии подбежала к зеркалу. К ее огромной радости, Сильван был там. Увидев ее заплаканные глаза и дрожащие губы, он помрачнел.
«Что случилось?» — написал он, и его почерк, обычно уверенный и размашистый, стал резким и угловатым.
Она, не в силах вынести унижения, выплеснула на бумагу всю свою горечь: «Меня снова выставляли на торги. Кажется, скоро продадут с молотка. В приданое входят мои познания в латыни и умение вести домашние счета».
Она показала ему записку, ожидая увидеть на его лице жалость или смущение. Но вместо этого с ним произошло нечто удивительное. Он прочел, его брови поползли вверх, губы дрогнули, и вдруг он громко, беззвучно рассмеялся. Это был не насмешливый смех, а смех искренний, почти мальчишеский, смех человека, который увидел нелепый абсурд в том, что другому казалось трагедией. Он откинул голову, и его глаза блестели от веселья.
Лорелайн на мгновение опешила, почувствовав укол обиды. Но затем его заразительный смех, такой неожиданный и жизнеутверждающий в ее мрачном существовании, заставил и ее губы дрогнуть в слабой улыбке. Он поймал ее взгляд и, все еще смеясь, написал: «Простите мой неподобающий смех. Но, Боже правый, «познания в латыни»! Это бесподобно! Я представляю себе каталог ваших достоинств: «Лот номер один: отличное знание спряжений глагола «amare». Начальная цена — двадцать фунтов!»
Она не выдержала и рассмеялась в ответ — тихо, по-девичьи, впервые за долгие недели. Это был смех облегчения, смех, который помог ей отстраниться от всей нелепости ее положения и увидеть его со стороны. В этот миг они были не просто двумя людьми, связанными мистической связью, а двумя союзниками, смеющимися над абсурдностью мира по ту и по эту сторону зеркала.
Этот смех стал переломным моментом. После него исчезли последние остатки страха и настороженности. Между ними зародилась та самая невербальная связь, куда более глубокая, чем мог бы позволить любой словесный диалог. Они научились понимать настроение друг друга по малейшему изменению в выражении лица, по взгляду. Он мог поднять бровь, и она понимала, что он спрашивает: «Опять трудный день?» Она могла отрицательно качнуть головой, и он кивал, понимая: «Не сейчас, не хочу говорить». Иногда они просто молча смотрели друг на друга — она, сидя на своем стуле у туалетного столика, он — в своем кресле у камина, и в этой тишине было больше общения, чем в самых пространных светских беседах.
Он показывал ей свою жизнь урывками. Как-то раз он поднес к зеркалу старинную карту, чтобы показать ей, где находится Ашберн. В другой раз — миниатюрный портрет суровой на вид дамы в чепце, вероятно, своей матери, с комичной гримасой, давая ей понять свое отношение к ней. Однажды он продемонстрировал ей новое приобретение — изящную шпагу с богато украшенной рукоятью, явно работу известного мастера. Она, в свою очередь, показывала ему свои немногие сокровища: мамин медальон, любимую книгу сонетов Шекспира. Это был немой, но красноречивый обмен историями.
Однако мир Лорелайн не ограничивался четырьмя стенами ее комнаты и тайной жизнью в зеркале. Реальность продолжала требовать своего.
Миссис Гронгер, ободренная кажущимся интересом мистера Фарнсби и видимым смягчением племянницы — которую она приписывала своим воспитательным усилиям, а не тайным беседам с незнакомцем, — активизировала свои усилия. Последовала череда визитов и приемов.
Одним из самых запоминающихся стал званый обед у семьи Мертон. Семья Мертон была одной из самых старых и чопорных в округе, и их одобрение считалось необходимым для любой дебютантки, надеющейся на успех.
Хозяйкой вечера была не леди Мертон, недавно почившая, а незамужняя сестра сэра Мертона, мисс Агата Мертон, — высокая, худая женщина с лицом, не располагающим к веселью, и манерами, не терпящими суеты. Именно к ней, как к старшей даме в доме, обращалась миссис Гронгер, расписывая достоинства племянницы.
— Да, наша Лорелайн — образец смирения и добродетели, — вещала Матильда. — Она находит утешение в книгах и молитве. Совершенно не интересуется светской мишурой и пустыми развлечениями. Идеальная партия для человека, ищущего в жене не блеск, а глубину духа и надежность.
Лорелайн, сидевшая с опущенными глазами, ловила на себе взгляды собравшихся. Молодые люди смотрели на нее с вежливым безразличием — «образец смирения и добродетели» звучало для них как приговор скуке и вечным постам. Зато пожилые дамы и несколько солидных джентльменов кивали с одобрением. В ее сторону бросал оценивающие взгляды и сам хозяин дома, сэр Мертон, недавно овдовевший мужчина лет шестидесяти с тяжелым, неподвижным лицом.
Мистер Фарнсби, сидевший неподалеку, также кивал, явно находя такой портрет будущей жены вполне соответствующим его требованиям.
Лорелайн чувствовала, как ее загоняют в новый угол. Из «залежавшегося товара» ее превращали в «икону смирения», что было ничуть не лучше. Ей снова хотелось вскрикнуть, встать и убежать. Но она лишь сильнее сжимала на коленях руки, вспоминая теплый, насмешливый взгляд Сильвана и его беззвучный смех. «Лот номер один», — пронеслись в голове его слова, и ей с трудом удалось подавить новую, неуместную улыбку.
В тот вечер, вернувшись домой, она почти бегом бросилась в свою комнату. Она нуждалась в нем. Нуждалась в его взгляде, который видел в ней не товар и не икону, а просто Лорелайн — испуганную, смешливую, живую.
Он был там. И, увидев ее взволнованное, раскрасневшееся лицо, он тут же насторожился, вопросительно склонив голову.
Она не стала писать. Она просто села перед зеркалом, взяла себя за запястье и изобразила на лице преувеличенно-благочестивое, скорбное выражение, подражая тому, как, по мнению тетки, должна выглядеть «образец смирения». Затем она указала на себя и сделала жест, будто выставляя невидимый товар на аукцион.
Сильван понял все с полуслова. Его лицо озарилось той самой улыбкой, которой она ждала. Он покачал головой, изобразив немое восхищение ее актерским талантом, а затем, подмигнув, приложил палец к виску, как бы говоря: «Они все сумасшедшие».
Она рассмеялась, и напряжение дня разом улетучилось. В этот миг она почувствовала себя не несчастной жертвой обстоятельств, а участницей великой, захватывающей тайны. У нее был свой сообщник. Свой зритель. Свой друг.
Однажды днем, когда в доме царила непривычная тишина — мистер Гронгер уехал по делам, а миссис Гронгер отдыхала с компрессом на голове, — Лорелайн решилась на небольшой эксперимент. Она подошла к зеркалу и, убедившись, что Сильван в поле зрения и смотрит на нее, медленно, стараясь быть максимально выразительной, подняла руку и поднесла к носу воображаемую розу, с наслаждением вдыхая ее аромат. Затем она указала на него, на цветок и на себя, и жестом пригласила его вдыхать этот аромат вместе с ней.
Он наблюдал за ней с веселым интересом, а затем его лицо осветилось пониманием. Он кивнул, и его руки повторили ее движения — он тоже «понюхал» невидимый цветок и сделал вид, что поражен его ароматом. Затем он указал на нее, на свой «цветок» и на нее снова, как бы даря его ей.
Они стояли, разделенные стеклом, держа в руках воображаемые розы и смеясь над своей немой, прекрасной игрой. В этот миг Лорелайн поняла, что то, что начиналось как жуткое видение и отчаянная попытка убежать от реальности, превратилось во что-то иное. Во что-то хрупкое, невероятное и бесконечно дорогое.
Она не знала, что это такое. Не знала, чем закончится. Но теперь, глядя на свое отражение в зеркале, рядом с которым сияло его лицо, она видела не одну себя. Она видела их обоих. И впервые за долгое время будущее не казалось ей абсолютно безнадежным. Оно было окутано туманом, но где-то в этом тумане, совсем рядом, угадывались очертания светлой поляны.