первая часть
На уборку и мытьё посуды Дарья Павловна потратила не больше двадцати минут.
По пути в спальню она заглянула к мальчишкам — проверила, укрыты ли,— потом тихо пожелала спокойной ночи дочери, сидевшей с телефоном.
— У тебя сеанс связи с Кириллом? — с улыбкой спросила мать.
— Ага, мам. Потом поговорим, ладно? — отмахнулась Майя, не отрывая взгляда от экрана.
— Пусть будет по-твоему, — вздохнула Дарья. — Передавай привет своему жениху.
Она аккуратно прикрыла дверь и направилась в спальню. Очень хотелось поделиться с мужем тревогами, но Николай Назарович уже крепко спал, раскинувшись на кровати. Телевизор тихо бормотал на минимальной громкости.
Дарья подошла, улыбнулась:
— Устал, мой ненаглядный, не дождался…
Из руки мужа пришлось осторожно вытащить пульт — держал, будто последний бастион. Щёлк — экран погас, и комната мгновенно погрузилась в уютный полумрак.
Женщина улеглась рядом, стараясь не потревожить спящего, но сон не шёл. С полчаса она ворочалась, безуспешно пытаясь отключить мысли. Потом тихо поднялась и на цыпочках вышла из комнаты.
— Даш, ты куда? — неожиданно отозвался муж.
— Душно тут, — шепнула она. — Пойду на веранду, подышу.
— Ммм… — промычал он сонно и повернулся на другой бок.
Дом Иванниковых был просторным и уютным — мечта хозяйки. За двадцать лет Николай Назарович превратил старое дедово жилище в настоящий семейный уголок: расширил веранду, поставил камин, провёл воду и канализацию.
Соседки часто восхищённо говорили Дарье:
— Повезло тебе с мужиком, золотые руки! И воду провёл, и удобства, и ремонт — загляденье. Живи да радуйся!
Было приятно слышать, и сама Дарья, не забывая, благодарила мужа:
— Коля, у тебя руки золотые. Все завидуют, что мне такой мастер достался.
Он обычно отвечал с доброй улыбкой:
— Я ж ради вас стараюсь. Планку надо держать высоко.
Эта фраза всегда трогала Дарью: её отец, Павел Анатольевич Серов, любил повторять то же самое — «держи планку».
Его голос нередко звучал у неё в памяти:
«Дашка, не расслабляйся, помни — ты СЕРОВА. Должна быть на высоте».
Правда, на вопрос, чем именно прославились их предки, отец всегда отделывался туманными фразами:
— Женщины вы — существа любопытные. Всё вам расскажи, всё выспроси... Сказал, что среди моих предков были уважаемые люди — значит, так и есть.
Тем не менее Павел Анатольевич действительно обладал деловой хваткой.
В смутные перестроечные годы он сумел уловить направление ветра перемен. По совету старого однокашника вложил свои накопления в рискованное предприятие.
Когда Ванда Станиславовна, Дашина мать, узнала, что муж снял со сберкнижки все деньги, в доме поднялся сущий переполох.
— Паша! Что ж ты наделал! Мы столько лет копили на машину, а ты всё пустил коту под хвост!
Павел Анатольевич был человеком жёстким, резким на слово. Женские истерики выводили его из себя.
— Уймись, несчастная! — сказал он тогда холодно. — Да, я рискнул. Потому что риск — благородное дело.
Дарья помнила ту сцену до мелочей. Помнила, как мать рыдала на кухне, а отец, зажав в руке газету, сидел с каменным лицом.
И, глядя теперь на своего мужа — спокойного, трудолюбивого, надёжного, — она снова мысленно благодарила судьбу.
Может, именно поэтому тревога, связанная с дочерью, казалась ей особенно острой.
Всё ли будет у Майи хорошо? Не повторит ли она когда‑то моих ошибок?
Дарья поднялась, медленно открыла дверь на веранду и вдохнула свежесть ночи. За оградой тихо трещали сверчки, светлела луна, и сад, словно отдельный мир, спал в ожидании нового дня.
— Сейчас такое время, что надо хвататься за любую возможность, — сказал тогда Павел Анатольевич.
— Возможность? — с иронией переспросила Ванда Станиславовна. — Ты хоть бы раз сделал что-нибудь полезное. Тебя вечно заносит не туда. А если и на этот раз ничего не выйдет — что тогда? Мы с Дашкой пойдём по миру?
— Что ты всё каркаешь! — вспыхнул он. — Вместо того чтобы мужа поддержать, ты беду на дом наговариваешь. По рукам и ногам связываешь!
— Просто я трезво смотрю на жизнь. А у тебя одни фантазии, — парировала Ванда.
— Нет, дорогая, я не фантазирую. Я прагматик. Надо ловить шанс, пока он есть. Я стремлюсь держать планку, а ты боишься даже чуть‑чуть её приподнять!
Удивительно, но риск оправдался. Проект, в который Павел Анатольевич вложил восемь тысяч рублей — сумму по тем временам огромную, — оказался успешным. Первый доход окрылил его, и он, не раздумывая, снова пустил деньги в оборот.
— Надо ловить момент, иначе поздно будет, — уверял он жену.
Но Ванду Станиславовну больше тревожили повседневные нужды.
— Паша, стиральная машинка сломалась. Купи новую.
— Ванда, — раздражённо отвечал он, — сейчас не время тратить лишнее. Потерпи немного.
— А как же я стирать буду? Руками?
Он невозмутимо усмехался:
— И ничего с тобой не случится. Моя бабка всю жизнь стирала руками — и ничего. Прополоскаешь у реки — всё чисто будет.
Дарья отлично помнила, как мать от таких слов буквально закипала. Ссоры вспыхивали мгновенно — громкие, утомительные. Она убегала к себе в комнату и прятала голову под подушку, чтобы не слышать, как они спорят.
После таких размолвок отец и мать могли неделями не разговаривать.
А в доме воцарялась гнетущая тишина. Дарья тогда впервые ощутила, что такое одиночество — когда в одной квартире живут чужие люди.
Но родителей это, казалось, не волновало. Вместо того чтобы понять, почему дочь дергается от каждого звука, они продолжали читать ей свои бесконечные поучения.
Особенно отец.
— Учись быть решительной, Даша, — повторял Павел Анатольевич. — Смотри на меня. Я всё довожу до конца. Не то что твоя мать, безвольная амёба.
Иногда он позволял себе и вовсе унизительные фразы:
— Не понимаю, как я вообще на ней женился. Наверное, опоила меня чем-то. Иначе не объяснить, почему я так быстро поддался на все эти бабские штучки.
Со временем дела Павла Анатольевича пошли в гору. Он ловко лавировал в бурной перестроечной стихии, разбирался в нужных связях и умел подладиться под ситуацию.
Деньги текли рекой, но семья от этого не выиграла.
Он по-прежнему скупился на жену и дочь, зато себе позволял всё. Носил дорогие костюмы, менял рубашки каждый день. Дарья помнила, как однажды он упрекнул мать:
— Ванда, ты могла бы хоть немного следить за собой. Мне стыдно с тобой показаться людям.
— Так ты же денег не даёшь, — ответила Ванда тихо, почти беззвучно.
— Ну, знаешь, в школе ты зарабатываешь, ещё репетиторствуешь. Жаловаться тебе грех!
Мать заплакала. Он отвернулся, насвистывая, будто ничего не произошло.
Постепенно споры стихли. Вместо громких ссор — холодная тишина и взаимная неприязнь. Каждый жил своей жизнью, будто параллельной.
Дарью это давило больше всего. И, может, именно тогда, в те годы, в ней зародился страх — страх потерять тепло, любовь, опору.
А потом случилось то, к чему никто не был готов.
Дарья запомнила тот октябрьский день до мельчайших деталей: серое небо, вязкий дождь и странную тишину в квартире. Обычно мама вставала раньше всех — готовила завтрак, шумела на кухне.
Но в то утро не доносилось ни звука, и никаких запахов еды.
Из спальни вышел взволнованный отец.
— Дарья, мамка немного приболела. Я уйду пораньше, позавтракаю на работе.
— Папа, что с мамой? Может, врача вызвать? — испуганно спросила девочка.
— Может, и надо, — буркнул он, натягивая пиджак, — только мне некогда. Ты уже взрослая, сама посмотри, что к чему.
Он ушёл, а Даша осталась одна с больной.
Когда она вошла в спальню, сердце похолодело:
лицо матери побледнело и словно застыло, дыхание было сбивчивым и тяжёлым.
— Мамочка! Что с тобой? — закричала она, наклоняясь. — Скажи, чем тебе помочь?
Ванда Станиславовна с трудом повернула голову и выдавила слабую улыбку:
— Не бойся, детка. Просто простудилась… сквозняк, видно.
Но к обеду стало хуже. Дарья не выдержала и сама позвонила в поликлинику.
— Пожалуйста, пришлите врача… маме очень плохо, — просила она, сдерживая слёзы.
Так началось то утро, которое навсегда отпечаталось в её памяти — как первая взрослая, страшная реальность.
продолжение