Продолжаем читать сокращённую версию мемуаров Александра Сергеевича Яковлева «Цель жизни. Записки авиаконструктора».
Эвакуация
Эвакуация промышленности на время стала главным делом страны. Нужно было не только вывезти заводы, но и срочно создать на востоке базы, где могли бы работать люди и оборудование, чтобы не прекращался выпуск техники для фронта. Осенью 1941 года тысячи эшелонов с авиационными, танковыми, артиллерийскими и оружейными заводами потянулись за Волгу, на Урал и в Сибирь. От того, как быстро предприятия начнут работать, зависел успех армии. Наш завод, выпускавший истребители Як, направили в один из сибирских городов, где раньше делали сельхозмашины. Погрузка шла под налётами, при постоянных тревогах и взрывах, но ни на минуту не останавливалась. Завод продолжал выпуск самолётов до последнего дня, а готовые машины сразу передавали фронтовым лётчикам, которые нередко уходили на них прямо в бой. Все – от рабочих до конструкторов – трудились без отдыха, стараясь сохранить оборудование и материалы. Наркомат авиационной промышленности работал с колоссальным напряжением, ведь почти вся авиационная промышленность страны тогда была «на колёсах».
Я поехал проверить, как идёт погрузка эшелонов. На заводской ветке стоял гул и движение: десятки машин подвозили станки, сотни людей спешили закончить работу. Один эшелон уже готовился к отправке. Рабочие выглядывали из теплушек, в которых уже устроились как дома: нары, печка, лампа, женщины готовят еду, дети смеются.
Руководитель погрузки Глазков рассказал, что в каждом эшелоне есть вагон-буфет и комендант из числа начальников цехов, всё продумано и порядок обеспечен. Прозвучал сигнал, загудел паровоз. Эшелон дрогнул, и я попрощался с людьми, желая им счастливого пути и скорой встречи.
Каждые несколько часов в Сибирь уходили новые эшелоны по сорок вагонов с людьми, станками и материалами. Переселение тысяч рабочих семей в тесных теплушках было тяжёлым испытанием. Дороги были переполнены: промышленные составы шли вперемешку с санитарными и эвакуационными поездами, из-за чего приходилось жертвовать скоростью. Морозы и снег усиливали трудности, но все понимали, ради чего терпят лишения. Пока в Москве ещё грузили эшелоны, в Сибири уже готовились к их приёму: строили цехи, подводили энергию и воду. Благодаря этому в кратчайший срок удалось возобновить выпуск самолётов, столь необходимых фронту.
Быстрой помощи ждать было неоткуда. Я убедился в этом в сентябре 1941 года, когда участвовал в переговорах СССР, США и Великобритании о военной помощи. Американскую делегацию возглавлял Аверелл Гарриман, доверенное лицо Рузвельта, энергичный промышленник и дипломат. От Англии прибыл лорд Бивербрук — влиятельный газетный магнат и представитель Черчилля, человек прямой и деловой. Среди экспертов были англичанин Бальфур, знаток авиационной промышленности, и американцы генерал Чанэй и полковник Файмонвилл, отличавшийся честностью в оценке положения на фронте. Его объективные доклады вызывали недовольство начальства, убеждённого в скором поражении СССР. Позже мы не раз встречались в театре, где он шутливо говорил, что берёт пример с меня — старшего по званию поклонника балета.
Переговоры трёх держав прошли в конце сентября на Спиридоновке в торжественной обстановке под переводом Литвинова. После обмена речами началась работа экспертов, но результаты оказались бесплодными. Мы пытались узнать, какую помощь и как скоро дадут союзники, а они выясняли, сколько мы ещё продержимся. Американцы ничего конкретного не предложили, ограничившись расспросами о будущих потребностях. Англичане готовы были передать устаревшие «Харрикейны», но отказались обсуждать современные «Спитфайры», ссылаясь на секретность. Стало ясно: помощь придёт не скоро, и надеяться можно лишь на собственные силы и на быструю, организованную эвакуацию заводов.
После эвакуации конструкторского бюро я остался в Москве и полностью отдался работе в наркомате. Осень 1941 года запомнилась суровой и тревожной: окна заклеены бумагой, на заставах стояли «ежи» и мешки с песком, улицы опустели — женщины и дети уехали на восток. Мы работали до глубокой ночи и нередко спали прямо на работе. Постоянные поездки, заседания и звонки заполняли все время, а ненависть к врагу придавала силы. Над городом гудели самолёты, раздавались взрывы, вспыхивали пожары. Во время тревог мы спускались в убежище с пунктом связи, чтобы не терять управления. Хотя враги охотились за авиационными заводами и наркоматом, прямых попаданий было немного.
Москва во время тревог казалась призраком: пустые улицы, лучи прожекторов, гул зениток и звон осколков напоминали, что город живёт и сражается. Жители помогали обороне — после смены поднимались на крыши, тушили «зажигалки», девушки просились в зенитные части. Общая опасность сблизила людей, сделала их теплее и дружнее. Как-то после тревоги я, измученный бессонницей, пошёл в театр на «Лебединое озеро». Среди военных зрителей, в холодном зале, под музыку Чайковского я на время забыл о войне. Но не успел досмотреть спектакль — меня срочно вызвали в наркомат.
После взятия Орла и Брянска в октябре 1941 года наступили самые тревожные дни. Москва жила в ожидании решающего удара. Тогда мне довелось побывать у Сталина вместе с наркомом. Он встретил нас в своей кремлёвской квартире, спокойный, но заметно утомлённый. В комнате царили тишина и простота: раскрытая книга Горького, неполная коробка папирос, примятый диван. Сталин неторопливо ходил по комнате, набивал трубку, говорил ровно и спокойно. Его уверенность и самообладание невольно передавались окружающим, вселяя веру, что страна выдержит и победит.
Разговор со Сталиным начался с обсуждения задач авиационной промышленности. Он чётко сформулировал требования, внес изменения в план эвакуации заводов и внимательно учитывал возможности транспорта. Затем речь зашла о войне. Сталин спокойно оценивал тяжёлое положение, считая, что немцы не выдержат длительного напряжения, а наши ресурсы обеспечат победу. Он говорил, что только в Советском Союзе народ смог так сплотиться перед лицом врага. С сожалением отметил, что некоторые командиры переоценили смелость и недооценили технику, напомнив, что в современной войне решают не только мужество, но и знание машин.
Сталин считал одной из причин неудач на фронте слабое взаимодействие родов войск и рассказал о мерах для быстрого исправления. Вскоре их результат стал заметен под Москвой. На мой вопрос, как немецкие рабочие идут воевать против нас, он ответил, что в плену они боятся расправы и лишь тогда ругают Гитлера. Прощаясь, я спросил, удастся ли удержать Москву. Сталин, немного помолчав, сказал, что главное — накопить резервы и что Германия не выдержит долго, её ресурсы иссякнут. Он повторил: государство не может жить без резервов. Мы ушли от него уверенные в победе и с новым стремлением восстановить и увеличить выпуск самолётов.
После падения Вязьмы и Калинина враг подошёл к Москве вплотную. 15 октября я получил распоряжение срочно эвакуировать конструкторов и лично отвечал за их отправку. Большинство уже было вывезено с заводами, но главные конструкторы оставались в столице. Я обзванивал Ильюшина, Поликарпова, Архангельского, уговаривая их немедленно выехать, однако каждый находил причины задержаться. Поликарпов ссылался на плохую погоду и семейные дела, но я настоял на немедленном отъезде. Людям было трудно поверить, что нужно оставить родную Москву, где прошла их жизнь, и каждый пытался задержаться хотя бы на несколько часов.
Архангельский просил отсрочку, ссылаясь на больную мать, но я настоял на немедленном выезде, и к полуночи все конструкторы покинули Москву. Нарком, измученный и не спавший, проверил список, когда позвонил Микоян, требуя подтверждения. После разговора нарком сообщил, что и мне приказано эвакуироваться. Я попытался просить отсрочку, но получил короткий ответ — выполнять распоряжение. Ночь прошла в лихорадочных сборах: нужно было заехать на завод, собрать документы, забрать вещи, попрощаться с товарищами и вернуться в наркомат. Это была тяжёлая, тревожная ночь прощания с Москвой.
Утром 16 октября я выехал из Москвы на автомобиле «Понтиак» вместе с помощниками, направляясь к месту эвакуации наркомата. Машина, привыкшая к чистым улицам столицы, впервые шла по рязанскому бездорожью, вязла в грязи и покрывалась толстым слоем глины. Вдоль дороги стояли орудия, пулемёты, противотанковые ежи — Москва готовилась к обороне. Шёл мокрый снег, было холодно и мрачно. После Рязани дорога превратилась в сплошное месиво, и мы то и дело вытаскивали машину из грязи. К счастью, шофёр захватил резиновые сапоги — без них в этом путешествии было бы невозможно пройти и шага.
После двух суток по раскисшему чернозёму люди и машины были измотаны. Ночью под Ряжском пришлось затаиться из-за пролетающих самолётов. Дорога вскоре стала непроходимой, грузовик увяз в грязи, и разведка сообщила, что дальше ехать нельзя. Мы выбрались к железнодорожному полотну и, не имея иного выхода, двинулись прямо по шпалам до Мичуринска. Там дорога оказалась ещё хуже, и мы решили продолжить путь поездом, погрузив машины на платформы. Я ехал прямо в автомобиле, и вскоре мы благополучно добрались до места назначения.
В старом волжском городе на заводе сельхозмашин начинали выпуск истребителей Як-1. Это было чрезвычайно трудно: ни по материалам, ни по точности такая работа не походила на прежнюю. Нужно было создать аэродром, испытательную службу, тир для проверки оружия. Но дело шло успешно, первые самолёты уже собирались. Мое участие почти не требовалось, впереди ждали новые, более сложные задачи и дальняя дорога.
Остальные части доступны по ссылке:
Теперь вы знаете немного больше, чем раньше!
Подписывайтесь на канал, ставьте лайк!