Продолжаем читать сокращённую версию мемуаров Александра Сергеевича Яковлева «Цель жизни. Записки авиаконструктора».
С приближением фронта и вражеских аэродромов угроза налёта на Москву стала реальной, и в Ставке провели учебную военную игру по отражению воздушного нападения. Учение проходило в особняке рядом с наркоматом, где в начале войны размещалась Ставка, и мы с Шахуриным и Дементьевым были приглашены на него. В зале висели схемы возможных налётов, карты размещения зенитных батарей и аэродромов ПВО, на фанерном щите — карта Москвы с обозначением колец обороны, зенитных точек и аэростатов. Учение проводили генералы Жигарев, Петров и другие. Командующие ПВО докладывали варианты отражения налётов с разных направлений, высот и в разное время суток, демонстрируя работу всех средств противовоздушной обороны.
Во время учения Сталин молча наблюдал и слушал, не проявляя эмоций, а после окончания, когда атаки «противника» были условно отражены, обошёл планшет с видом сомнения — казалось, он не поверил в убедительность представленного. Раскурив трубку, он тихо сказал: «Может быть, так и надо…» и ушёл в кабинет, пригласив туда высшее руководство. Впечатление от игры было схожим с нашим — всё выглядело схематично и ненадёжно, уверенности в защите Москвы не возникло. В кабинете он повторил ту же фразу и добавил с горечью: «Людей нет, кому поручишь…» Тогда Дементьев предложил попросить за арестованного Баландина. Я согласился, и мы обратились к Сталину, объяснив, что не верим в его вину и что он крайне нужен. Сталин ответил, что тот уже сорок дней под арестом, но ничего не говорит, и, может быть, действительно ни в чём не виноват — так тоже бывает.
На следующий день Баландин, похудевший и остриженный, вернулся к работе, будто ничего не произошло. Через несколько дней Сталин поинтересовался, как он, и, услышав, что работает как обычно, признал: «Зря посадили».
Уловив в моём взгляде вопрос, как такое возможно, он сам объяснил: способных часто стараются подсидеть, особенно если человек прямой и смелый — этим он привлекает внимание чекистов, которые легко верят слухам. Сталин назвал Ежова мерзавцем, рассказав, как тот спивался, избегал ответственности и погубил многих невиновных, за что его и расстреляли.
Слова Сталина создавали впечатление, будто беззакония творятся без его ведома, но другие факты этому противоречили — разве он мог не знать о делах Берии? Жданов как-то рассказал анекдот: у Сталина пропала любимая трубка, и, несмотря на множество других, он был готов отдать многое за её возвращение. Берия «нашёл» десять воров, каждый из которых «признался» в краже, а на следующий день трубка нашлась — завалилась за диван. Жданов очень смеялся, рассказывая это. Министр Хруничев вспоминал, как Берия пытался очернить и меня в глазах Сталина, но тот, к счастью, мне доверял.
Через месяц после начала войны Москва впервые подверглась массированному воздушному налету: ночью 21 июля 1941 года вражеские разведчики, а затем эшелоны бомбардировщиков атаковали столицу. Объявили тревогу, завыли сирены, и в небе вспыхнули прожекторы. Зенитчики и летчики сбили несколько самолетов, остальные повернули назад. Гитлеровцы сменили тактику, начав проникать малыми группами, часть всё же прорвалась и сбросила бомбы на окраинах. Я был тогда в наркомате, но не выдержал в укрытии и поднялся на крышу: гремели зенитки, в прожекторах мелькали силуэты самолетов, вдали полыхали пожары. Вторая атака врага закончилась для него потерей еще пяти машин. Учитывая опыт немецких летчиков, прошедших Англию и Францию, можно сказать — наша ПВО выдержала первое серьёзное испытание, а пожарные и группы МПВО проявили героизм.
На следующую ночь немцы вновь атаковали Москву малыми группами с разных направлений, но облачность осложняла работу зенитчиков, прожектористов и летчиков. Были взрывы, пожары, жертвы, но серьезного урона городу снова не нанесли — так же, как и при третьем налете. Москвичи начали привыкать к тревогам, вою сирен и голосу Левитана, сообщавшему об окончании опасности. Тем временем геббельсовская пропаганда лгала о разрушениях, хотя на деле ущерб был невелик. Первые налеты стоили гитлеровцам десятков самолетов и сотен лучших летчиков, что лишило их ощущения безнаказанности. После этого немцы стали осторожнее, а мы — опытнее.
С 22 июля налеты на Москву стали почти ежедневными, но ПВО действовала слаженно, и ни один из них не достиг цели — столицу стереть не удалось. Повреждения были несравнимы с разрушениями в Лондоне. Первая атака в ночь на 22 июля стала экзаменом, который Москва выдержала достойно. По приказу Сталина отмечалось, что благодаря бдительности службы воздушного наблюдения (ВНОС), слаженной работе истребителей, зенитчиков, прожектористов и пожарных удалось расстроить строй более 200 самолетов, из которых лишь немногие прорвались, а 22 были сбиты. За мужество и умелую организацию благодарность была объявлена личному составу ПВО, милиции и командованию, а генерал Громадин получил представление к награде.
Чтобы представить работу московской ПВО, достаточно одного примера: в ночь с 6 на 7 августа, по сигналу тревоги, с подмосковного аэродрома в небо поднялся младший лейтенант Виктор Талалихин — комсомолец, недавно окончивший аэроклуб и лётную школу. Ему поручили патрулировать участок неба у столицы. В лунном свете он заметил силуэт самолета, пошёл на сближение и, подойдя на расстояние 20–30 метров, ясно увидел фашистскую свастику и немецкие знаки на корпусе. Это был «Хейнкель-111» — и Талалихин принял бой.
Талалихин открыл огонь по «Хейнкелю», и один из его моторов загорелся, но враг попытался уйти. Виктор догнал его, выпустил ещё несколько очередей, но промахнулся, а затем у него закончились патроны. Тогда он решил таранить врага — ускорился, сблизился и, несмотря на ранение в руку, направил свой истребитель прямо в хвост бомбардировщика. «Хейнкель», охваченный огнём, рухнул, а Талалихин с повреждённого самолета выпрыгнул и благополучно приземлился. На месте падения нашли обломки, не сброшенные бомбы и тела экипажа, среди них — подполковник с железным крестом и вещами, явно не для войны. Виктор получил новый самолёт и, оправившись от ран, снова стал защищать Москву.
Август 1941 года был тёплым, но тревожным — немцы продвигались вглубь страны, и главной задачей стало срочно восполнить потери, ликвидировать численное превосходство немецкой авиации и наладить выпуск новых истребителей. 19 августа Сталин вызвал Шахурина, Ильюшина, Жигарева, Петрова и меня. Встретив нас, он сразу обратился к Ильюшину, похвалив его самолёты и особенно Ил-2, который заслуженно хвалили военные. Узнав, что за него дана лишь вторая Сталинская премия, Сталин сказал, что такая машина достойна первой степени, и распорядился наградить конструктора. Мне стало искренне радостно за Ильюшина, и я вспомнил один эпизод, случившийся ещё до войны.
Нас с наркомом срочно вызвали к Сталину, в его кабинете уже были Жданов, Маленков и директор Кировского завода Зальцман. Поводом стала задержка в выпуске штурмовиков Ил-2. Машины собирались в сложной кооперации: один завод делал корпуса, другой — броневые заготовки. Сталин не получил ясного объяснения срыва сроков и поручил Жданову разобраться. Тот устроил разнос, но виновные сослались на задержки с Кировского завода. Зальцман, чтобы оправдаться, привёз Жданову синьку корпуса Ил-2 с множеством пометок и заявил, что чертежи слишком плохие, из-за чего высокий брак. Жданов доложил об этом Сталину, и нас всех собрали для обсуждения.
Когда Зальцман показал Сталину рваный, замасленный чертёж с рабочими пометками, выдавая его за образец всех чертежей штурмовика, Сталин пришёл в ярость, уверившись, что Ильюшин неряха. Мои попытки объяснить ситуацию он отверг и по телефону резко отчитал Ильюшина, пообещав привлечь к ответственности.
Ильюшин, потрясённый несправедливым упрёком, сразу уехал в Ленинград, где на Кировском заводе разобрался с ситуацией и доложил о поступке Зальцмана Жданову, за что тому серьёзно досталось. Но сам Ильюшин ещё долго переживал несправедливость, и позднейшая высокая оценка Илов Сталиным стала для него куда большей наградой, чем официальные премии.
Обсуждение началось с вопроса об ускорении выпуска боевых самолётов, особенно истребителей, и перешло к эвакуации заводов, чтобы быстро восстановить производство на востоке. Сталин поручил срочно продумать меры по увеличению выпуска и ускорению эвакуации предприятий. Заговорили о положении на фронтах. Мы выразили недоумение из-за отступлений, на что Сталин пояснил: не везде удаётся организовать сопротивление, из-за чего рушится оборона. Когда Ильюшин предложил вооружать население на оставляемых территориях, Сталин ответил, что даже для армии не хватает оружия. Пополнение формируется, а вооружить нечем. Идею закупить винтовки в Англии отвергли — из-за несовместимости патронов. Принято решение срочно наращивать собственное производство винтовок и боеприпасов.
Вернувшись из Ставки, я застал в своём кабинете ожидавшего меня мрачного, подавленного Поликарпова, которого, как мне показалось, угнетала свежая фронтовая сводка. Во время воздушной тревоги мы остались на месте и долго молчали. Он первым нарушил тишину, задав тревожный вопрос о будущем. Я попытался ободрить его словами об эвакуации заводов в Сибирь и увеличении выпуска самолётов, но он мрачно напомнил, как во время Первой мировой эвакуировали Русско-Балтийский завод: всего 500 километров — и то всё закончилось катастрофой, станки сбрасывали под откос, чтобы освободить пути для воинских эшелонов. А тут тысячи километров. Он назвал меня идеалистом. Я понимал, что дело не только в сводке — в его душе накопилось слишком много горечи, и спорить сейчас было бы бесполезно.
Незадолго до этого правительство обсуждало письмо Поликарпова, где он защищал свой новый истребитель И-180, называя неудачи при испытаниях роковым стечением обстоятельств, однако большинство высказалось против машины. Я понимал, что он, возможно, ждал от меня реакции, но не решался говорить — слишком жалко было его. Некогда бесспорный авторитет в истребительной авиации, Поликарпов переживал трудный период: в него перестали верить, и он сам, кажется, терял уверенность. После того как в Испании «мессершмитты» превзошли его истребители, он срочно начал работу над И-180, возлагая на него большие надежды. Но самолёт оказался злополучным: на трёх опытных самолётах погибли три лётчика-испытателя, первым из которых был Чкалов.
Перед самой войной Поликарпов работал над двухмоторным самолётом «ВИТ» — воздушным истребителем танков, понимая, что самолёт может стать самым эффективным средством борьбы с бронетехникой ещё до её выхода в бой. Но идея провалилась: оба опытных образца разрушились в воздухе из-за конструкторских ошибок, погибли экипажи с лётчиками Головиным и Липкиным. Всё это произошло за два-три года, и почти после каждой катастрофы кто-то из ближайших соратников Поликарпова оказывался под следствием. В тот тревожный вечер он сидел передо мной молча и неподвижно, и было ясно, как тяжело у него на душе. Мне казалось, мы молча обмениваемся мыслями, и вдруг он, словно услышав их, с печальной улыбкой спросил: «Так что же делать?» Я понял, что ему не нужен ответ — он просто хотел выговориться.
Во время работы над И-180 Поликарпову пришлось конкурировать с десятком новых КБ, возглавляемых молодыми конструкторами — Лавочкиным, Микояном, Гудковым и другими, полными энергии и стремления доказать свою состоятельность. Для них это был шанс, для него — борьба за уже завоёванное место. Поликарпов, начавший путь ещё до Первой мировой, был выдающимся организатором с огромным опытом и талантом, и особенно тяжело ему было видеть, как вперед вырываются молодые, создающие МиГи, Яки и ЛаГГи. Он остро чувствовал, что оказаться в стороне в самый тяжёлый для страны момент — это не просто личная неудача. Его коллектив верил в него, ждал решения, и он понимал, что должен его найти.
Вокруг Поликарпова начала сгущаться нездоровая атмосфера — нашлись те, кто при случае пытался уколоть его, а в Кремле даже прозвучало предложение закрыть его КБ, мол, «выдохся». Но Сталин напомнил о заслугах Поликарпова — И-15, И-16, У-2 — и этим положил конец нападкам. Когда Николай Николаевич снова спросил, что делать, я посоветовал не терять дух, ведь он — не случайный человек в авиации, от него ждут новых машин. Мы договорились готовить заводы к эвакуации — КБ окажутся рядом. Разговор затянулся до позднего вечера, и я вспоминал его позже, уже в Сибири, где Поликарпов с прежней страстью работал над новыми проектами, стремясь преодолеть полосу неудач.
Остальные части доступны по ссылке:
Теперь вы знаете немного больше, чем раньше!
Подписывайтесь на канал, ставьте лайк!