Национальный романтизм и образ "Зимнего жертвоприношения"
В Национальном музее в Стокгольме, в самом центре, на почетном месте в главной лестничной галерее, висит монументальное полотно. Называется «Зимнее жертвоприношение» (Midvinterblot). Картина кисти Карла Ларссона, одного из столпов шведского национального романтизма, изображает, скажем так, весьма суровую сцену. Снег, толпа хмурых бородатых мужчин, языческое капище, а в центре — король, которого, по замыслу художника, вот-вот принесут в жертву собственному народу. Драматизм, суровость, напряжение. Эта картина, как справедливо отмечает шведский первоисточник, десятилетиями кочевала по учебникам, формируя у поколений школьников четкое представление: их предки-викинги были весьма суровыми людьми, которые во имя веры были готовы на крайние меры, вплоть до принесения в жертву собственных королей. Картина Ларссона стала визуальным каноном, «скриншотом» темного языческого прошлого. Когда он ее писал на рубеже XIX-XX веков, это был его ответ на запрос общества. Вся Европа тогда переживала подъем национальных идей. Немцы искали свои корни в тевтонских лесах, финны вспоминали «Калевалу», норвежцы отделялись от шведов. Шведам тоже срочно нужна была своя «великая и суровая» история, свой фундамент. Ларссон дал им этот фундамент. Он показал им не просто воинов, а людей с такой сильной верой, что и короля на алтарь — не проблема.
Проблема в том, что Ларссон, как и положено художнику, вдохновлялся не археологией, а другим текстом. Он честно взял за основу сочинения одного немецкого хрониста XI века, Адама Бременского. А вот эта фигура — куда более интересная, чем бородатый король на картине. Адам был, по сути, штатным летописцем и, можно сказать, идеологом при дворе Гамбург-Бременского архиепископства. Его начальник, архиепископ Адальберт, был человеком амбициозным и видел себя «Папой Севера». Его епархия отвечала за миссионерскую деятельность — а на деле, за расширение влияния и обращение в христианство — всей Скандинавии, Исландии, Гренландии и даже земель балтийских славян (виндов). Чтобы оправдать эту экспансию, нужны были веские причины. И Адам их предоставил. В своем труде «Деяния архиепископов Гамбургской церкви» (Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum), написанном около 1075 года, он красочно описал нравы и обычаи северных народов. Ему нужен был сильный образ, который бы показал, зачем вообще отправляться в эти суровые земли и нести слово веры этим народам. И он его создал. Так родилась легенда о великом языческом храме в Гамла-Уппсале, сердце Швеции.
Свидетельство Адама Бременского: "золотой храм" и его цели
Давайте просто почитаем, что написал этот немецкий хронист XI века. По его словам, в Уппсале, недалеко от королевского дворца, стоял храм, «целиком сделанный из золота». Мало того, с крыши этого храма свисала «золотая цепь», такая огромная и блестящая, что ее было видно издалека. Внутри, понятное дело, находились изваяния «могущественнейших богов» — Тора, Одина и Фрейра. Тору, как самому главному, полагался трон в центре. Но храм — это только полдела. Главное — ритуалы. Адам, который, как мы помним, сидел в своем теплом Бремене и в Уппсале сам никогда не бывал, но ссылался на «достоверные» слухи (вероятно, от других миссионеров, которые тоже могли преувеличить детали), писал о «великом празднестве», которое проводилось каждые девять лет. Вся Швеция съезжалась на это мероприятие. И тут начиналось самое интересное. Цитируем: «Жертвы приносят от всякого рода живых существ мужского пола — людей, а также лошадей и собак». По словам Адама, в священной роще возле храма развешивали на деревьях тела. По девять особей мужского пола от каждого вида, включая людей, лошадей и собак. Итого — десятки тел, развешанных на ветвях. Мрачная картина. Шведский источник справедливо замечает, что одно только слово «мидвинтерблот» (зимнее жертвоприношение) надолго сформировало у многих жуткие образы, во многом благодаря той самой картине Ларссона.
Данные археологии: что на самом деле находилось в Уппсале
Когда за дело берутся не идеологи, а исследователи с археологическими инструментами, легенда быстро рассеивается. Гамла-Уппсала (Старая Уппсала) — место для Швеции действительно знаковое. Это не выдумка. Но это, в первую очередь, не религиозный, а политический центр. Там стоят три гигантских кургана — Kungshögarna, «Королевские курганы» V-VI веков. Это усыпальницы древних конунгов из династии Инглингов. То есть, это в первую очередь политический и династический центр, место силы, где хоронили правителей, проводили тинги (народные собрания) и вершили суд. Это был административный и династический центр. А что же храм? Археологи, как ни старались, не нашли ни грамма от «золотого храма». Никаких золотых цепей, никаких руин величественного здания. Но они кое-что нашли. Под фундаментами более поздней средневековой церкви, которую, разумеется, возвели прямо на месте прежних ритуалов, были обнаружены следы... гигантских столбов. Глубокие ямы от мощных деревянных опор. Они образовывали прямоугольник очень большого здания — огромного длинного зала. Это был не «храм» в привычном нам римском или греческом понимании. Это был пиршественный зал конунга, место для собраний элиты.
Именно здесь, скорее всего, и проходил тот самый «блот». Что такое «блот»? Это не обязательно кровавое действо. В первую очередь — это ритуальный пир. Да, на нем приносили в жертву животных. Археологи находят в Уппсале массу костей — в основном свиней, лошадей и крупного рогатого скота. Но после того, как животное «посвящали» богам (то есть закалывали), его не вешали на дерево, а... съедали. Это был, по сути, грандиозный ритуальный пир, где конунг и его дружина пили пиво и ели жертвенное мясо, укрепляя тем самым свои связи с богами и друг с другом. Это был акт политики и общественной жизни. Конечно, ритуалы были, и они могли быть суровыми. Но «золотой храм» Адама Бременского — это, скорее всего, вымысел, созданный путем скрещивания описания библейского Храма Соломона (откуда, видимо, и взялось золото) и типичной германской пиршественной залы. Адам просто взял реальное место (Уппсала), реальное событие (праздник-пир) и навесил на них ярлыки для решения своих идеологических задач.
Вопрос о жертвоприношениях: ритуал или вымысел?
Но что насчет самого тревожащего аспекта — людей на деревьях? Тут дело сложнее. Шведский источник однозначен: нет никаких доказательств регулярных и масштабных человеческих жертвоприношений ни в Уппсале, ни где-либо еще в Скандинавии. И этому есть простое прагматичное объяснение. Викинг был человеком практичным. Он был воином, торговцем, крестьянином. В его мире человек — это ценный ресурс. Раб — это рабочая сила, которую можно продать или заставить работать. Воин — это меч в дружине. Было ли практично использовать такой ресурс для ритуалов? Это просто нерационально. Приносить в жертву по девять мужчин каждые девять лет (а по некоторым версиям — каждый год) — сомнительная практика. Животных — да, пожалуйста, их для того и растили, чтобы есть. А люди? Маловероятно. Конечно, полностью исключать единичные случаи нельзя. В болотах находят «болотных людей», но это, как правило, казненные преступники, а не ритуальные жертвы. В некоторых сагах упоминается, что в голодный год могут и конунга принести в жертву (как на картине Ларссона), но это уже из области мифологии, доказывающей, что конунг отвечает за урожай.
Адам Бременский был не одинок. Как упоминает шведский текст, другой немецкий священнослужитель, Титмар Мерзебургский, веком ранее (около 1018 года) писал то же самое о датском Лейре (резиденции конунгов в Зеландии). Мол, и там каждые девять лет собирались и приносили в жертву 99 человек, а также коней, собак и петухов. Опять магическое число девять, опять те же кони и собаки, опять ни одного свидетеля. Титмар, как и Адам, сидел в Германии и полагался на сведения из вторых рук. Цель была та же: его руководство, немецкие епископы, активно вели миссионерскую деятельность в Дании, и им нужно было показать, с какими нравами они имеют дело. Это был стандартный прием дискредитации. Но что мы знаем о реальных ритуалах, а не пропагандистских описаниях? И вот тут стоит обратиться к тем, кто действительно видел язычников-северян в их естественной среде. И это не немецкие хронисты, а, например, арабские путешественники. И не в Швеции, а на Волге. Речь об арабском дипломате Ибн Фадлане, который в 922 году встретил на территории современной России отряд русов — то есть тех самых скандинавов, что ходили по пути «из варяг в греки». Он оставил подробнейший отчет о похоронах знатного руса. И вот там — никаких сказок. Там есть суровое и детальное описание. Да, там действительно ритуально лишают жизни рабыню-девушку, которая добровольно вызвалась уйти со своим господином. Ее действия и уход подробно описаны и сжигают вместе с ним в ладье. Это детальный, антропологический отчет очевидца. Он не похож на сказки Адама. Здесь нет «золотых цепей» и «девяти по девять». Здесь — сложный, конкретный похоронный ритуал для конкретного вождя. Это доказывает, что ритуальные убийства могли быть. Но они были частью похоронного обряда аристократии, а не регулярной государственной практикой «умилостивления богов» в описанных масштабах.
Идеологический контекст: миссионерство и суверенный выбор веры
Так кому же были нужны все эти мрачные описания про золотые храмы и развешанные тела? Ответ очевиден: заказчикам Адама и Титмара. Гамбург-Бременское архиепископство было не просто религиозной организацией. Это был плацдарм для «Натиска на Восток» (Drang nach Osten). Это была организация с военно-идеологическими целями, чьей задачей было распространение немецкого влияния — политического, экономического и религиозного — на север и восток. Они силовыми методами обращали в христианство полабских и балтийских славян (виндов), они десятилетиями пытались подчинить своему влиянию Данию, Норвегию и Швецию. Чтобы оправдать эту экспансию в глазах Рима и собственного населения, нужен был образ врага. Не просто «иноверца», а «дикаря», жестокого варвара. Рассказы Адама были не историей, а идеологическим обоснованием экспансии. Чем более суровым выглядел язычник, тем праведнее выглядела миссия. Это была информационная кампания XI века. Они создавали миф, чтобы оправдать свои действия.
И вот здесь особенно ярко видна разница в цивилизационных путях. Пока немецкие миссионеры пытались силой навязать свою версию христианства Скандинавии и землям славян, используя силовое давление, на Востоке, в Киеве, происходили совсем другие процессы. Киевская Русь, основанная теми же «русами», которых мог встретить Ибн Фадлан, тоже стояла перед выбором веры. Но это был суверенный выбор. Мы все помним легенду о «выборе веры» князем Владимиром. Он не ждал, пока к нему придут миссионеры с рассказами о том, как ужасен Перун. Он сам разослал послов. Он выслушал всех: мусульман из Волжской Булгарии, иудеев из Хазарии, немцев от Папы (тех самых ребят из Бремена) и греков из Византии. И он сделал свой выбор. Это был не выбор подчиненного, которого силой обращают в «правильную» веру. Это был выбор правителя, который искал для своей молодой империи не только религию, но и политического союзника, культурный код, письменность и архитектуру. Он выбрал Византию, потому что это было красиво, сильно и давало прямой доступ к центру тогдашней цивилизации, минуя посредников из Бремена. Русь приняла крещение не под давлением завоевателей, а по воле собственного князя, как стратегический и цивилизационный проект. На фоне этой истории все эти описания «золотого храма» в Уппсале выглядят именно тем, чем они и были — предвзятой агитацией, призванной оправдать экспансию. А картина Ларссона — лишь красивый, но наивный пересказ очень старой немецкой хроники, имевшей определенные цели.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера