Продолжение воспоминаний графа Михаила Владимировича Толстого
Был у меня и другой учитель или, лучше сказать, - забавник, Василий Васильевич Боблич-Боблицкий, Волынский уроженец, бывший прежде певчим при дворе Екатерины II, а потом, неизвестно каким образом, директором народных училищ в Симферополе.
Там он занялся разрешением "невозможного вопроса" квадратуры круга, помешался на этом предмете, бросил службу и скитался из места в место, рассылая во все университеты и академии свое мнимое решение вопроса. Он разрешал его вырезками из бумаги и картона, то складываньем этих лоскутков, то взвешиваньем их на весках.
Каждое утро приходил он к нам и оставался до вечера; часто приносил с собою разные занимательные для меня вещи: то микроскоп, то электрофор, то компас с магнитной стрелкой, то калейдоскоп, и занимался со мною разговором и чтением на французском языке, который он знал отлично.
Отец мой (Владимир Степанович Толстой) очень любил обоих этих учителей (здесь первый "Константин Михайлович Китович, студент медицинского факультета, лет 50-ти, седой как лунь, бывший учитель Могилевской семинарии, находившийся при тамошнем архиерее в то время, когда Наполеон занял Могилев"), не подозревая, что они были рекомендованы Красильниковым, который служил тогда корректором при университетской типографии, получив это место через своих братьев-масонов.
Сам же Красильников не смел казаться на глаза моему отцу.
В 1823 году, любимая кузина моя Саша Салтыкова, вышла замуж за Павла Ивановича Колошина (здесь будущий "декабрист"). Много было у нее знатных и богатых женихов, но она всем им предпочла Колошина, красивого, умного, образованного молодого человека, состоявшего под особым покровительством московского военного генерал-губернатора князя Д. В. Голицына.
Веселясь на пышной свадьбе, никто не мог подумать "о тех бедствиях, которые вблизи" ожидали новобрачных.
Последним путем, в марте месяце, возвратился отец мой с бабушкой и со мною в Каменки. С нами приехал мой новый учитель, магистр словесных наук московского университета, Иван Алексеевич Кобранов, человек очень ученый. А мать моя осталась в Москве с сестрой, у которой открылась корь.
На Страстной Неделе отец, несколько лет не приступавший к причащению св. Таин, вздумал говеть; для меня было поразительно видеть, какие искушения пришлось выносить ему во время богослужения: он то краснел, то бледнел, обнаруживал нетерпение и после рассказывал, что ему во время молитвы непрестанно вспоминаются разные нечестивые и богохульные мысли, вычитанные им прежде в сочинениях Вольтера и других французских вольнодумцев, величавших себя философами.
По окончании говенья эти искушения от него отстали. На святой неделе посетил нас христианский философ Федор Александрович Голубинский. Узнав от отца моего о том, что вытерпел он "за чтение безбожных книг", он советовал не только не заглядывать в них, но и не держать их при себе.
Тут же, при нем, отец решился сжечь все нечестивое и неблагопристойное, что было в его библиотеке.
Большой костер с книгами пылал на дворе. Бабушка советовала лучше продать книги, нежели сжечь их; но отец отвечал ей: "Не хочу никому продавать яда; по себе знаю, как он пагубен".
В мае воротилась к нам матушка с сестрой и гувернанткой. Лето провели мы очень приятно; отец был постоянно в веселом расположении духа, часто сиживал в классной комнате, когда я учился и особенно интересовался преподаванием латинского языка, которое шло очень успешно.
Однажды, сидя в классе, отец стал разговаривать с Кобрановым о том, в каком порядке следует приниматься за чтение латинских писателей и тут же прибавил: - а после нужно учить Мишиньку и по-гречески. После этих слов он вышел из комнаты и скоро возвратился с греческой библией и Киропедией (здесь жизнеописание царя Кира) Ксенофонта, стал читать одно место из этой последней книги и удивил Кобранова своими познаниями в древних языках.
Он как будто совершенно переродился, пользовался довольно хорошим здоровьем, гулял вместе с нами, иногда езжал к ближайшим нашим соседям, Кванчехадзевым. Это доброе и почтенное семейство жило тогда в своей деревне Сырневе, в 2 верстах от Каменок. Оно состояло из матери, Натальи Сергеевны, рожденной Вепрейской, двух очень молодых девиц, дочерей ее, и маленькой девочки - внучки Наташи.
Старшей дочери ее, Глафиры Николаевны Деревицкой, тогда уже, кажется, не было в живых, а потому малютка-дочь ее воспитывалась у бабушки. О двух барышнях Кванчехадзевых, особенно о младшей из них Наталье Николаевне, мне придется говорить подробнее: в то время она была живою, веселою и очень красивою девицей. Братьев ее я тогда еще не знал.
Так продолжалось до осени. В начале ноября учитель мой запил, тяжко заболел и отправился лечиться в Москву.
Обратились к Ф. А. Голубинскому с просьбой, нельзя ли "приискать кого-нибудь из учеников его по Академии". Оказалось, что "все при своих местах". Почтенный профессор предложил мне в наставники самого себя; родители мои охотно приняли его предложение, особенно отец радовался как ребенок, что будет жить в Сергиевском Посаде и вести знакомство с учеными людьми.
Отсутствие общества видимо его тяготило. Уже нанят был в Посаде дом, и почти все наши пожитки перевезены туда. Оставалось только переехать нам самим на новую квартиру.
Здесь нужно мне остановиться, чтобы вспомнить лиц, которые встречались на пути моей детской жизни и в Москве и в Каменках.
Начну с родных. Помню, что несколько раз посещали нас в деревне два родных брата отца моего, графы Андрей и Петр Степановичи.
Первый из них, послужив с честью в войне 1812-1815 годов и получив много отличий "за храбрость", вышел в отставку и проводил совершенно праздную жизнь. Единственным его занятием были забавы, шалости и проказы, на изобретение которых он был большой мастер.
Так, однажды он отыскал в Каменках заржавелую железную пушку и вздумал тешиться стрельбою. Сколько ни советовали ему воздержаться от этой потехи, довольно опасной по ветхости пушки, он никого не хотел слушать; достал пороху, накатал глиняных ядер и стрелял в цель. После нескольких выстрелов он вздумал чистить пушку, позвал шедшего мимо ключника Фёдора Лукина и велел ему поковырять палкой вместо банника внутри пушки.
Там была трещина, в которой засела часть заряда; раздался выстрел, и бедняк остался навсегда с изувеченной рукой.
Другой дядя мой, Петр Степанович, самый младший брат и крестник отца моего, не имел таких воинственных наклонностей; не одаренный особенно блестящими способностями, он был человек скромный, добрый и безукоризненно честный. Женившись очень рано на дочери генерала Ильина, любимца всесильного тогда Аракчеева, он перед свадьбой получил звание камер-юнкера, потом служил в Кремлевской экспедиции и был камергером.
Дядя мой по матери, Петр Николаевич Сумароков, с женою и двумя своими тетушками, жил в Москве в 1820 году, и там родился у него первый сын Николай.
На следующий год зимою они все вместе заехали к нам в Каменки, по дороге в Москву, куда отправлялись они для вторых родов тетушки Прасковьи Дмитриевны. Но до Москвы они не доехали: 2 февраля 1821 года тетушка в Каменках родила дочь Варвару, причем повивальною бабкой была каменская старуха-крестьянка.
К крестинам приехал дед новорождённой, князь Дмитрий Александрович Черкасский, которого тут я в первый раз видел. Это был старик в своем роде замечательный, всегда говорил по-французски отборными фразами, держал себя как маркиз старого покроя, всегда в коротких штанах, шелковых чулках и башмаках с пряжками.
Любимым занятием его было сочинение писем и мемуаров на французском языке; в руках у него всегда были карты, если не для игры в бостон, то для пасьянса. Впрочем, во время пребывания его в Каменках бостон продолжался с утра и до ночи.
Когда мы жили несколько времени в Москве в 1820 году, отец мой однажды взял меня с собою к своему родному дяде, графу Николаю Фёдоровичу Толстому. Только один раз в жизни видел я этого дедушку; он показался мне хворым, слабым и весьма древним, хотя ему едва ли было 60 лет.
Его окружала большая семья, в которой я заметил очень красивого мальчика Митеньку (как тогда его звали) лет на 6 постарше меня. Спустя несколько дней со старым дедушкой сделался удар; отец мой поехал навестить родного дядю и привез с собою Митеньку, горько плакавшего о болезни отца.
Я выложил пред ним все свои игрушки, но он не обратил на них внимания и продолжал плакать; наконец и я расплакался вместе с ним. Таково было первое знакомство мое с моим двоюродным дядей графом Дмитрием Николаевичем Толстым, которому впоследствии я был много обязан.
По возвращении в Каменки, мы вскоре узнали о кончине дедушки, графа Николая Фёдоровича. В то же время приехала к нам тетушка Варвара Афанасьевна, тогда еще вдова Завязкина, оставила у нас двух своих дочерей, а сама поехала в Петербург, где вышла замуж за В. А. Коптева.
Милые ее девочки прогостили у нас все лето, и я очень с ними подружился. Впоследствии, младшая из них, Лиза, вышла замуж очень рано, за двоюродного брата своего вотчима, Николая Николаевича Коптева и умерла в молодости; а старшая, моя ровесница, Александра Степановна, здравствует доселе девицей.
Очень часто бывала у нас в Каменках и в Москве приятельница моей матери, выросшая с нею, Александра Станиславовна Коризна. История этой женщины очень оригинальна.
Отец ее, живший в Каменец-Подольске, штаб-лекарь Пихельштейн, имел большое семейство. Одну из дочерей его, едва отнятую от груди, вздумала взять к себе знаменитая в то время красавица и богачка, графиня Потоцкая (Софья Константиновна).
Девочка пробыла у неё не больше года; в это время Потоцкая бросила мужа, а с тем вместе забыла и девочку в своем имении.
Случилось так, что в это время была в Подольской губернии тетка моей матери, Елизавета Сергеевна Текутьева, которой муж командовал там бригадой; она взяла к себе девочку, но на следующий год, часто переезжая с мужем из одного места в другое, передала ее на воспитание сестре своей, а моей родной бабушке Александре Сергеевне Сумароковой.
Уже никто не знал, чья дочь была эта малютка; не знали также, крещена ли она и в каком вероисповедании. С разрешения митрополита Платона, она была крещена с прибавлением слов: "крещается, аще не крещена", и названа Александрой.
Такими образом девочка выросла и получила воспитание вместе с моей матерью. Незадолго до кончины дедушки Николая Андреевича, явился к нему в дом молодой артиллерийский офицер Иван Станиславович Пихельштейн, который отыскивал и здесь нашел сестру свою.
Он увез ее на юг к отцу, и там она вышла замуж за офицера Ивана Ивановича Коризну. Через несколько лет воротились они в Москву, и он управляли имениями графа Федора Андреевича Толстого и зятя его Закревского. Между Александрой Станиславовной и моею матерью во всю жизнь продолжалась самая тесная дружба, как между родными сестрами.
В шестилетнем возрасте я видал иногда в доме бабушки моей, графини Александры Николаевны, родственницу ее, графиню Анну Павловну Каменскую. В какой степени они были родня, я не знаю; но обе были из рода князей Щербатовых и звали друг друга "кузинами".
Графиня Каменская была тогда уже вдовою известного в свое время полководца, генерал-фельдмаршала, графа Михаила Федотовича, убитого в деревне дворовыми людьми, с которыми он очень жестоко обращался.
Вообще старик, как говорят, были очень зол и позволял себе всякое самоуправство с кем бы то ни было. Деда моего, служившего некогда под его начальством, он очень любил, и когда дедушка, на пути из Москвы в деревню, проезжал через село Куракино, принадлежавшее Каменскому, старый фельдмаршал требовал, чтобы вся семья Толстых во многих экипажах, с множествами собственных лошадей и прислуги, непременно "заезжала к нему"; в случае же отказа, приказывал насильно отпрягать лошадей и "брал всех в плен" на несколько дней.
Об этом я часто слышал в моем детстве. Когда я видел графиню Анну Павловну, она лишилась уже знаменитого своего сына, графа Николая Михайловича, главнокомандующего в Финляндии и потом в Турции, где он и скончался.
Император Александр I посетил вскоре после кончины его огорченную мать, чтобы изъявить ей свое "сожаление о потере сына". Графиня вздумала сказать ему: "У вас, Государь, остался брат его (здесь Сергей Михайлович)". При этих словах Государь встал и, не простясь ушел.
Говорили при мне, что "этого старшего сына графини, Сергея Михайловича, император терпеть не мог", - не знаю за что (?).
В 1812 году графиня уехала от французов в Кострому, где были тогда губернатором Пасынков (Николай Федорович), впоследствии умерший под судом за взятки. В один праздничный день, в соборе, графиня стала на том месте, где обыкновенно стояла губернаторша, а эта последняя стала настоятельно "требовать своего места".
Тогда графиня, раскрыв шаль, показала ей портрет двух императриц, который она носила по званию статс-дамы и спокойно сказала: "Не беспокойте меня, а мужа вашего спросите, как смел он не явиться ко мне".
В тот же день Пасынков явился к графине и получил "бесцеремонный" выговор. После отставки и смерти его, имение бывшей губернаторши было взято в опеку за жестокое обращение с крестьянами. После 1812 года графиня переселилась в Орел к любимому старшему своему сыну, который, вышедши в отставку, завел там театр и разные публичные увеселения, от которых после совершенно разорился; впрочем иногда живала она по нескольку месяцев в Москве, в доме своем, напротив Петровского монастыря.
В 1826 году, не задолго до коронации императора Николая I, графиня Анна Павловна подверглась гневу государя: управитель ее, излишнею строгостью, взбунтовал крестьян, за что графине запрещен был "приезд ко двору". Это так сразило старуху, что она скоро умерла.
Гораздо ближе знал я другую знатную даму старого времени, графиню Варвару Николаевну Ягужинскую. Она была из рода Салтыковых и приходилась племянницей (родной или двоюродной не знаю) фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову. После победы при Кунерсдорфе в 1759 году, императрица Елизавета Петровна, в виде милости к своему полководцу, пожаловала племянницу его фрейлиною, и 12-летнюю девочку, украшенную шифром, привезли на придворный бал.
В царствование Екатерины II она вышла замуж. Муж ее, генерал-поручик, граф Сергей Павлович Ягужинский, был сын знаменитого графа Павла Ивановича, любимца Петра Великого и первого генерал-прокурора при учреждении Сената. Брачная жизнь графини продолжалась недолго; детей у нее не было, и с кончиной мужа угас род Ягужинских.
Молодая вдова оставила двор, поселилась в доставшемся ей после мужа селе Сафарине (Софрино) и прожила там около 70 лет, до самой смерти. Это село, некогда "царское", было пожаловано Петром I ее свекру. Там стоял уже в развалинах двухэтажный каменный дом, носивший название дворца и подле него весьма красивая церковь, в прежнее время дворцовая, весьма похожая на церковь Троицы в Филях, близ Москвы, построенную дедом Петра, Кириллом Полиектовичем Нарышкиным.
Подле этого небольшого храма графиня построила для себя деревянный дом, окружённый прекрасным старинным садом и провела здесь большую часть своей продолжительной жизни.
В детстве моем мне случалось несколько раз жить подолгу вместе родителями в деревне Подвязном, верстах в 3 или 4 от Сафарина. Покойная графиня была хорошо знакома с моими бабушками Сумароковыми и меня очень ласкала и жаловала с самого раннего детства. У нее воспитывалась девочка, дочь Троицкого штаб-лекаря Витовского; графине хотелось поместить ее в Екатерининский институт, но ее не принимали по недостатку каких-то документов.
Старуха хотела непременно "настоять на своем"; она, в сентябре 1826 года, поехала в Москву, когда двор еще оставался там после коронации, пригласила к себе старика князя Юсупова (Николай Борисович) и просила его доставить ей случай представиться императрице Александре Фёдоровне.
При этом случае Юсупов, "состарившийся в придворной службе", вздумал советоваться ей, как "нужно одеться для представления". Старуха обиделась.
"Без тебя, батюшка, знаю, как мне одеться, сказала она, - молод ты меня учить; я тебя еще пажом помню (а этому бывшему пажу было тогда под 80 лет)". В назначенный день старуха поехала во дворец в том самом наряде, в каком являлась на балы при дворе Елизаветы Петровны, - в парчовой робе на фижмах, с мушками на лице, с напудренными волосами.
Императрица Александра Фёдоровна была поражена появлением такой "необыкновенной" личности, пригласила Государя и детей, чтобы показать им замечательный остаток старины.
Графиню обласкали; девочка Витовская была принята в институт "пансионеркой Государя". Выходя из дворца, графиня встретила Юсупова и сказала ему: "Вот, батюшка, как бы я тебя послушала, никто бы на меня и не посмотрел; а теперь меня приласкали и все по-моему сделали".
Это была последняя поездка графини Варвары Николаевны в Москву. Остаток жизни она провела в своем Сафарине, сохранив до самой смерти крепость сил, память и рассудок. Я бывал у нее почти каждый год и не мог вдоволь наслушаться рассказов ее "о старине".
Она хорошо помнила последние годы Елизаветы, смерть Петра III, восшествие на престол Екатерины II и много рассказывала о замечательных лицах того времени. Она скончалась в 1840 году, при жизни своей уволив сафаринских крестьян в "свободные хлебопашцы" и передав значительную массу сохранявшихся у нее бумаг в московский архив министерства иностранных дел. По всей вероятности, она прожила около 100 лет.