— Нет, Зинаида Петровна, вы не ослышались. Я сказала — нет.
Юля стояла, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру, и смотрела на свекровь. Воздух на маленькой, шестиметровой кухне «хрущевки» загустел, стал плотным, как вата, напитанная водой. Он давил на уши, и тиканье старых часов-ходиков, которые Юля зачем-то привезла из бабушкиной квартиры, казалось оглушительным.
— То есть… как это — нет? — Голос Зинаиды Петровны, до этого момента бархатный, медовый, вдруг дал трещину, обнажив скрипучий, неприятный тембр. Она сидела за столом, накрытым клеенкой с подсолнухами, вся такая ладная, в «приличном» платье в мелкий цветочек, которое она надевала «в люди». Ее пухлые, ухоженные руки, только что бравшие с тарелки Юлины пирожки с капустой, замерли.
— А вот так, — Юля почувствовала, как по спине пополз холодный, злой ручеек. — Я не буду переписывать свою квартиру на вас. Ни на вас, ни на Сергея, ни на кого-либо еще.
Сергей, до этого молча ковырявший вилкой остывшую картошку, вскинул голову. Его лицо, обычно добродушное, сейчас выглядело растерянным и жалким.
— Юль, ну ты чего? Мама же…
— А что «мама»? — прервала его Юля, и ее голос, привыкший перекрывать гул свадебных застолий, резанул по ушам. — Что «мама», Сергей? Мама пришла в мой дом и требует, чтобы я отдалa ей этот дом!
— Юленька, деточка, да кто ж требует! — Зинаида Петровна мгновенно обрела контроль над голосом. Он снова стал вкрадчивым, полным фальшивого сочувствия. — Я ж для вас стараюсь! Для Сереженьки! Вы семья, все должно быть общее. А квартира эта… она ж как… как заноза! Ты пойми, сынок у меня один, кровиночка. Я ж ночей не сплю, все думаю: а ну как что? А он на улице останется!
Она театрально прижала руку к сердцу, где под платьем в цветочек билось расчетливое, холодное сердце.
Юля усмехнулась. Ей хотелось швырнуть в свекровь полотенцем. Вместо этого она крепче сжала край столешницы.
— Зинаида Петровна, давайте начистоту. Эта квартира — моя. Она досталась мне от бабушки. Я в ней выросла. При чем здесь «общая»? Мы женаты с Сергеем пять лет. Все, что мы нажили вместе, — вот, — она кивнула на холодильник «Бирюса» и микроволновку, — это общее. А квартира — моя. До-брач-на-я.
— До-брач-на-я! — передразнила свекровь. — Слово-то какое выучила! А то я не знаю! Юристка нашлась! Да что ж ты, змея, сына-то моего не жалеешь? Он на этой вашей фабрике мебельной здоровье гробит, а ты ему что? Шиш с маслом? Он в твоей квартире живет, как примак!
— Мама, перестань! — Сергей покраснел пятнами. — Юля, ну зачем ты так…
— А как, Сережа? Как?! — взорвалась Юля. Она больше не могла сдерживать эту усталость, эту злость, которая копилась в ней месяцами, как пыль за шкафом. — Я прихожу домой в одиннадцать ночи! Я скачу козой на свадьбах, пьяных гостей развлекаю, эти дурацкие конкурсы с ползунками провожу, кричу «Горько!», когда мне самой горько до тошноты! Я приношу деньги, на которые мы едим, на которые мы твоего сына одеваем, потому что твоя «мебельная фабрика» платит ему три копейки! И после этого я прихожу в свой дом, где твоя мама, которую я из уважения к тебе пускаю, сидит и пьет мой чай с моими пирожками и заявляет, что я должна ей этот дом отдать? Вы в своем уме?!
Зинаида Петровна ахнула. Ее лицо из сочувствующего превратилось в багровое, злое. Маска слетела.
— Ах ты, тамада! Скоморох! Так вот ты как заговорила! Я-то, дура старая, людям тебя хвалю! Говорю: «Юлечка у нас такая работница, такая умница! Веселая!» А ты… ты… да ты просто…
— Просто что? — Юля шагнула к столу. — Что «просто»? Просто устала. Устала от того, что вы, Зинаида Петровна, приходите сюда, как к себе домой. Вы роетесь в моих вещах. Вы переставляете мои кастрюли! Вы даете советы, как мне солить капусту, хотя я ее солю по маминому рецепту, который вам и не снился!
— Да твоя капуста кислая, как уксус! — взвизгнула Зинаида Петровна. — И борщ у тебя пустой! Сереженька мой на твоих харчах отощал совсем!
— Отощал? — Юля истерически рассмеялась. — Он в двери скоро боком проходить будет! Хватит. Разговор окончен. Квартира моя. И точка.
Зинаида Петровна поднялась. Вся ее «приличность» испарилась. Перед Юлей стояла злая, невоспитанная женщина с рынка.
— Ну, смотри, Юля. Ты меня плохо знаешь. Я этого так не оставлю. Ты моего сына обидела. Ты меня, мать, оскорбила! Ты еще приползешь ко мне, да поздно будет! Сережа! Пойдем!
Сергей затравленно посмотрел на жену, потом на мать. Он был похож на большого, нескладного подростка, пойманного между директором и классным руководителем.
— Мам, ну куда пойдем? Вечер уже…
— Я сказала, пойдем! — рявкнула Зинаида. — Ноги моей больше не будет в этом… вертепе! Где мужа не уважают, а свекровь за человека не считают!
Она прогромыхала в коридор. Сергей, не глядя на Юлю, поплелся за ней. Было слышно, как они возятся у двери: Зинаида Петровна с трудом натягивала сапоги, кряхтя и что-то бормоча, Сергей молча держал ее пальто.
Юля осталась на кухне. Тиканье часов оглушало. Она подошла к окну. Третий этаж, старый двор, занесенный первым, липким ноябрьским снегом. Под фонарем тускло блестела обледенелая горка.
Хлопнула входная дверь.
Юля села на табуретку, ту самую, где пять минут назад сидела свекровь. От пирожков с капустой шел еще теплый, домашний дух. Юля взяла один, надкусила и тут же бросила обратно. В горле стоял ком.
Она знала, что Зинаида Петровна ее терпеть не может. С первой встречи. Юля была для нее «не пара». Слишком яркая, слишком громкая, слишком самостоятельная. «Вертихвостка», как шипела она за спиной, но Юля слышала. Зинаида Петровна мечтала для Сереженьки о тихой, серой мышке, которая будет смотреть ей в рот, работать на трех работах (желательно медсестрой или в бухгалтерии) и всю зарплату отдавать «в семью», то есть ей, Зинаиде.
А Юля… Юля была «тамадой». Профессия в глазах свекрови почти неприличная. Пляшет, поет, с мужиками пьяными обнимается. Тьфу.
Но в глаза… В глаза Зинаида Петровна всегда улыбалась. «Юленька, солнышко», «Хозяюшка ты наша». Лицемерная, фальшивая, как елочная игрушка из папье-маше. Юля видела ее насквозь.
Сергей не видел. Или делал вид, что не видел. «Мама у меня одна», «Она просто любит меня», «Она по-стариковски, не обижайся».
И Юля не обижалась. До сегодняшнего дня.
Квартира была ее крепостью. Ее единственным настоящим домом. Эту двушку на третьем этаже получила ее бабушка, работавшая на заводе. Здесь пахло бабушкиными пирогами и валокордином. Здесь Юля делала уроки. Отсюда уезжала в институт. Сюда вернулась после смерти бабушки. Она сама, своими руками, клеила эти обои в цветочек, сама красила батареи. Она привела сюда Сергея, когда они поженились, потому что жить у Зинаиды Петровны в ее однокомнатной «сталинке» было немыслимо.
И вот теперь… «Отдай».
Юля встала и начала механически мыть посуду. Горячая вода обжигала руки, но не могла согреть лед внутри.
Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. На экране высветилось «Тетя Галя». Это была родная сестра Зинаиды Петровны. Юля сбросила вызов. Через секунду телефон зазвонил снова. «Тетя Галя». Юля выключила звук.
Она знала, что сейчас происходит. Зинаида Петровна, добежав до дома, уже сидит на телефоне. Цирк начался. Сейчас вся родня, дальняя и ближняя, узнает, какая Юля тварь. Неблагодарная, злая, жадная. Выгнала старую, больную мать (Зинаида Петровна была здоровее их всех, вместе взятых) на мороз. Оскорбила. Унизила.
Юле стало противно. Не от свекрови — от нее Юля другого и не ждала. От Сергея.
Он ушел. Он просто встал и ушел с мамой. Он не сказал жене ни слова. Не попытался ее защитить. Не попытался остановить мать. Он просто сбежал.
Часы пробили десять. Свадебные «халтуры» были в основном по пятницам и субботам. Завтра, в четверг, у Юли была только встреча с молодоженами, обсудить сценарий. А это значит, что у нее есть целая ночь, чтобы подумать.
Она заварила себе крепкий чай с чабрецом. Бабушка всегда говорила, что чабрец успокаивает «взбаламученную душу». Юля села в старое бабушкино кресло, укрылась пледом.
Она вспоминала их с Сергеем начало. Как он красиво ухаживал. Как носил ей цветы на работу, ждал ее после банкетов в два часа ночи. Он казался ей таким… надежным. Большой, спокойный, как медведь. Работящий. «Золотые руки», — говорила Зинаида Петровна. И это была правда. Сергей мог починить что угодно. Он сам собрал им этот кухонный гарнитур, который Юля выбила со скидкой.
Куда все делось? Когда этот «надежный медведь» превратился в бессловесного теленка, бредущего за маминой юбкой?
Юля понимала, что дело не в квартире. Квартира была лишь поводом, лакмусовой бумажкой. Дело было в том, что Зинаида Петровна не могла смириться с тем, что ее сын вырос. Что у него есть своя семья. Она вела войну. Тихую, партизанскую, с пирожками и фальшивыми улыбками. И сегодня Юля дала открытый бой.
А Сергей… Сергей дезертировал.
Телефон завибрировал снова. На этот раз — СМС от Сергея. «Юль, ты спишь? Маме плохо. Давление подскочило. Ты была не права. Надо извиниться».
Юля посмотрела на сообщение. Пальцы сами набрали ответ: «Давление? Купи ей коньяку. Говорят, хорошо помогает. И да, Сережа. Не приходи сегодня. Я хочу побыть одна».
Она нажала «отправить» и почувствовала не злость, а пустоту.
Она знала, что Зинаида Петровна не успокоится. Она знала, что Сергей вернется завтра, виноватый и злой одновременно. И она знала, что этот вечер изменил все.
Ей вдруг стало интересно. А что дальше? Что еще придумает эта женщина? Какую новую интригу закрутит? Юля усмехнулась. Ну что ж, Зинаида Петровна. Вы хотели, чтобы я запомнила этот разговор? О, я его запомню. Но и вы мой ответ, кажется, тоже не скоро забудете…