Шаг за шагом мы погружались в безмолвие, и казалось, будто мы идем по дну высохшего океана. Я шла, сжимая в кармане куртки маленький кварцевый оберег. Его шероховатая поверхность успокаивала меня. Я пыталась через него «прощупать» пространство,но здесь мое внутреннее зрение ослепло.
Улицы тянулись бесконечно, словно коридоры в лабиринте безумия. Дома стояли в идеальном порядке — ни одной покосившейся рамы или выбитого кирпича. Их стены были серого цвета, будто выкрашенные кистью великана, который устал от разнообразия красок мира. В окнах не отражалось ни неба, ни солнца.
Асфальт под ногами был неестественно ровным, без единой трещины или пятна. Он словно застыл в момент своего рождения, сохранив первозданную гладкость. Ни опавших листьев, ни мусора, ни следов жизни.
Фонарные столбы стояли через равные промежутки, но их лампы не горели — они были не нужны в этом городе , где свет и тьма слились воедино. Дорожные знаки указывали направления, но их стрелки казались насмешкой над теми, кто осмелился нарушить покой этого места.
Везде царила идеальная чистота, но не та, что приносит уют и порядок, а та, что внушает страх. Чистота могилы, где жизнь навсегда ушла.
— Держись ближе, —голос Игорям прозвучал неожиданно громко и резко. Он не смотрел на меня, но я видела, как сжалась его рука в кармане. Мне показалось, я поняла этот порыв — желание схватить меня за руку, ощутить биение пульса, убедиться, что мы не растворимся в этой серой мути.
— Я итак близко, — выдохнула я, и наши взгляды встретились.
Всего на миг.
Но в этом мгновении уместилось целое сообщение, понятное без слов: «Я вижу тебя. Я с тобой».
Захар внезапно замер впереди нас, будто уперся в невидимую стену. Его нос, детектор грязи и пыли, вздрагивал от отвращения.
— Фу... Ни пылинки. Ни соринки. Даже паутины нет. Как в гробу вымытом, — прошипел он, и его слова утонули в тишине, не найдя отзвука. Он ткнул пальцем в идеально ровную серую стену. Глухой стук, словно по надгробию. — Смотрите. Ни трещинки. Все как под копирку. Даже кирпичи все одного размера. Неправильно это.
— Ой, всё... — пискнул Фимка и опять притих, прижимаясь к Захару. — Мне тут скучно, Захар. И грустно.
И тут из тёмного переулка донеслось… нет, не звук, скорее его призрак. Монотонный, ритмичный стук, словно кто-то методично бил по металлу. Это был первый настоящий звук с тех пор, как мы пересекли границу, и он вонзился в вязкую тишину, как раскалённый нож в застывший лёд.
Я вздрогнула, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. Игорь молниеносно отреагировал — его рука резко вылетела назад, приказывая нам замереть. Он первым осторожно заглянул за угол, а я, затаив дыхание, застыла, вглядываясь в его широкую спину.
Моё тело натянулось как тугая струна. Пульс бешено колотился в висках, отдаваясь в ушах барабанной дробью. Ладони, до этого момента ледяные от страха, внезапно покрылись липким потом. Захар бесшумно скользнул за мою спину, Фимка вжался в его бок, превратившись в маленький пушистый комок тревоги.
Медленно, почти неохотно, Игорь сделал знак следовать за ним. Мы крались вдоль стены, словно тени. И вот перед нами открылся маленький, закуток в заброшено заводском дворе. Среди серых, безликих конструкций, словно призрак прошлого, сидел человек в робе цвета придорожной пыли.
Он бил серым молотком по серому куску металла. Его движения были идеально отточенными, механическими, но абсолютно лишёнными смысла. Он не ковал, не ломал, не создавал — он просто совершал движение.
Подъём.
Замах.
Удар.
Повторяя этот ритуал снова и снова. Его лицо было маской без мыслей и эмоций, с глазами без искры жизни. В них не отражалось ничего — ни осознания происходящего, ни боли, ни отчаяния. Только пустота, такая же глубокая и бездонная, как все вокруг.
Каждый удар эхом отдавался в моей голове. Это было страшнее любого кошмара — видеть, как человек теряет свою сущность, превращаясь в бездушную марионетку в руках неведомого кукловода.
— Он... он это делает всегда? — прошептала я, и холодный страх пробежал по моей спине к затылку.
— Похоже, что да, — так же тихо, сквозь сжатые зубы, ответил Игорь. Его брови были гневно сдвинуты. — Это не труд. Это... ритуал без веры. Движение без цели.
И тут Фимка, не выдержав, выскочил вперед.
— Эй, мужчина! А что вы делаете?
Человек не дрогнул. Не обернулся. Молоток продолжал свой путь вниз с гипнотической регулярностью.
Стук. Стук. Стук.
— Он нас не слышит, — сказал Захар, и в его голосе не было привычного ворчания, а лишь глубокая горечь. — Он сам стал частью этого стука. Как шестеренка в сломанных часах, которая крутится, хотя время уже давно остановилось.
Я закрыла глаза, отстраняясь от жуткого зрелища. Нужно было почувствовать больше. Я послала тонкий, шелковый импульс в сторону человека — не атаку, а легкое, вопрошающее прикосновение, будто кончиками пальцев дотронулась до спящего. И я почувствовала. Не пустоту. Не небытие. А сон. Глубокий, беспробудный, тяжелый, как каменная плита, придавившая сознание. И под этой плитой — слабый, едва теплящийся огонек. Искаженное, почти стертое воспоминание о... о желтом? О тепле солнечного луча? О чем-то, что когда-то заставляло сердце биться чаще.
Я открыла глаза, и мой взгляд, полный отчаяния от увиденного и надежды от найденного, утонул в глазах Игоря.
— Они там. Внутри. Они просто... спят.
Он подошел ко мне так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло. Его пальцы почти касались моих.
— Мы их разбудим, — сказал он с такой верой в голосе, что мои собственные сомнения на миг отступили. Его рука поднялась, и он легонько, почти невесомо, коснулся моего предплечья. Прикосновение длилось несколько секунд, но оно стало вспышкой живого огня в этом ледяном мире, кратким глотком горячего чая после долгого холода. — Мы найдем источник этого сна и уничтожим его. Я обещаю.
Он говорил как солдат, дающий присягу перед Отечества. Но в его глазах я прочла нечто другое. Это было обещание, данное лично мне.
Мы двинулись дальше, оставив за спиной стук — саундтрек к этому забвению. Мы вновь шли почти вплотную, наши плечи и руки постоянно соприкасались, и эти простые прикосновения стали моим якорем против разъедающей апатии. Игорь шел, выставив вперед плечо, как щит, принимая на себя невидимый удар пустоты.
Фимка, глядя на нас, тихо вздохнул.
— Ой, всё... — прошептал он Захару. — Надеюсь наши голубки не станут как все? Серые и скучные?
— Нет, короткоухий, — неожиданно мягко ответил домовой. — Пока они друг за друга держатся — нет. Их чувства друг к другу слишком сильные. Этой серости его не переварить.
Мы углублялись в город, и с каждым шагом тишина давила все сильнее, а серость становилась все гуще, пытаясь просочиться под кожу. Но в самом сердце этого умершего царства, среди спящих «кукол», горел маленький огонек — огонек нашей связи, того, что росло между нами. И этот огонек для меня был самым ярким во всей Вселенной.