Щелчок замка в моей собственной квартире звучит оглушительно громко. Слишком громко для одного человека в трёх пустых комнатах. Я только что вернулся с выпускного у Андрея. Моего сына.
Я стоял там, у стены актового зала, в новом костюме, который покупал с мыслью: «Он должен увидеть, что у отца всё хорошо». Какой же я был дурак.
Он получил диплом с отличием. Его мать, моя бывшая жена, плакала от счастья, обнимала его. Их маленькая, новая семья — она, он и его девушка. Я видел, как он наклоняется к ней, что-то говорит, и она улыбается. Та самая улыбка, которую я не видел направленной в свою сторону уже пять лет.
Наши взгляды встретились. Всего на секунду. Я попытался улыбнуться — гордо, по-отцовски. Но его глаза… В них не было ненависти. Ненависть — это хоть какое-то чувство, страсть, огонь. В его глазах была пустота. Абсолютная, ледяная, безразличная пустота. Как будто он смотрел на постороннего человека. На пустое место.
И этот взгляд стал моим окончательным приговором.
Я прихожу домой. Моя новая, стильная квартира, за которую я отдал половину старой, пахнет не жизнью, а мебелью из магазина. Марина, моя… моя Марина, сидит на диване, уткнувшись в телефон. Она что-то говорит о работе, о планах на выходные. Её слова долетают до меня, как сквозь толстое стекло.
Мой взгляд падает на большую фотографию в раме. Рыбалка. Андрею десять, он загорелый, веснушчатый, прижимается ко мне, а я обнимаю его одной рукой, а другой показываю на его первый в жизни улов — крошечного окуня. Мы оба смеёмся. Во весь рот.
И сейчас, глядя на наши счастливые лица на этой фотографии, я понимаю одну простую вещь.
Я был не прав.
Это началось не вдруг. Не с громом и молнией. Это было похоже на ржавчину, которая медленно разъедает металл. Сначала — лёгкий флирт с Мариной в офисе. Она была… другой. Яркой. Она видела во мне не «папу Андрея» и не «мужа Лены», а успешного мужчину. Это тешило моё пошатнувшееся самолюбие.
Я оправдывал себя. «В семье меня никто не понимает». «Лена стала другой». «Я задыхаюсь в этой рутине». Слова-клише, которые я, как заезженную пластинку, ставил себе перед сном.
Помню тот разговор с семнадцатилетним Андреем. Он смотрел на меня с тем самым, ещё не очерствевшим недоверием.
— Пап, ты чего? Мы же всё наладим. Мы можем сходить к психологу, мама тоже не против. Мы же семья.
Семья. Это слово резануло меня по живому. Потому что я уже был не частью семьи. Я был предателем, который примерял маску жертвы.
Я ушёл. Эйфория свободы длилась ровно до первого одинокого уик-энда в новой квартире. Звонки Андрею стали пыткой.
— Как дела, сын?
— Нормально.
— Учёба?
— Да ничего.
— Может, встретимся?
— Занят.
Он отказывался знакомиться с Мариной. Мои попытки «откупиться» — дорогой телефон, предложение оплатить путешествие с друзьями — он отвергал с холодным достоинством.
— Мне от тебя ничего не нужно, — сказал он как-то раз. — Только уйди.
И самый страшный удар пришёл спустя год. Лена позвонила сама, срывающимся голосом: Андрей в больнице. Проблемы с сердцем, тахикардия на нервной почве.
Я примчался. Он лежал бледный, с капельницей в вене. Увидев меня, он медленно, с нечеловеческим усилием, повернулся к стене.
— Твоё присутствие мне вредит, — прошептал он. — Уйди. Пожалуйста.
Это «пожалуйста» прозвучало страшнее любого крика. Я стоял в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене, и впервые понял цену своей «свободы».
Годы прошли. Тихо, как песок сквозь пальцы. Я стал призраком в жизни своего сына. Я узнавал о его жизни урывками: от общих знакомых, из соцсетей его друзей. Он окончил магистратуру. Нашёл хорошую работу. Сделал предложение своей девушке.
О свадьбе я узнал случайно. Мне написал его друг детства, с которым мы иногда пересекались: «Андрей женится, вы знаете?»
Нет. Я не знал.
Это был последний мост. Последний шанс. Я не выдержал. Я поехал к нему, к его новому дому, который он купил сам, без моей помощи. В кармане — конверт с деньгами и старинные часы моего отца. Семейная реликвия.
Он открыл дверь. За его спиной я увидел уютный свет, интерьеры, которые он выбирал сам, и тень его жены. Он вышел на порог, закрыв дверь. Баррикада.
— Зачем ты приехал? — его голос был ровным, как бетонная плита.
Я протянул ему конверт и часы. Рука дрожала.
— Это… для тебя. Для вашего старта. И часы… дедушкины.
— Мне не нужно, — он не посмотрел на подарки.
— Андрей, я… я твой отец! — сорвался я, и в голосе зазвенела давно копившаяся истерика. — Я люблю тебя! Я был не прав, чёрт возьми, я виноват, я всё разрушил! Но я твой отец!
Он вздохнул. Не зло, а с бесконечной усталостью.
— Ты был мне отцом. Пока не выбрал её. Пока не предал маму и меня. Ты сломал мне жизнь в тот момент, когда она только начиналась. Ты научил меня, что доверять нельзя никому. Даже самым близким.
Он сделал паузу, глядя куда-то мимо меня, в своё прошлое.
— Простить? — он горько усмехнулся. — Я могу. Как прощают попутчика, который когда-то ехал с тобой в одном вагоне. Но отцом ты для меня больше не будешь. Никогда.
Он развернулся, открыл дверь в свою новую жизнь. И закрыл её. Не хлопнул. Щёлкнул замком. Тихо. Окончательно.
Я вернулся в свою пустую квартиру. Месяц назад Марина, собирая вещи, сказала: «Ты живёшь с призраками, Лёш. А я хочу жить с человеком». И ушла. Теперь здесь не было никого.
Тишина.
Она давила на уши, гудела в висках. Я подошёл к той самой фотографии с рыбалки. Вынул её из рамы. Потрогал стекло, за которым застыли наши счастливые лица.
Я вспомнил тот день до мелочей. Как мы плыли на лодке, и нас накрыла небольшая волна. Андрей, тогда ещё маленький, испуганно вцепился в мою рубашку.
— Не бойся, сынок, — сказал я ему, крепко обнимая. — Я с тобой. Я всегда с тобой.
Я всегда с тобой.
Теперь мой взрослый, сильный сын плывёт по жизни один. Через бури, через радости, через рождение своих детей. И я не могу быть ему опорой. Не могу разделить с ним его победы. Не могу подставить плечо в неудачах.
Я не просто потерял сына. Я потерял право быть его отцом.
Я больше не маяк, к которому он мог бы пристать. Я всего лишь обломок на берегу. Обломок, который он с болью выбросил из своей жизни.
Я медленно переворачиваю фотографию лицом вниз и ставлю её обратно в раму. Чтобы не видеть. Чтобы хоть как-то дышать.
Но от себя не убежишь. И от цены своих ошибок — тоже. Я буду платить по этому счету до конца своих дней. Каждым вздохом в этой тишине. Каждым воспоминанием о его пустом взгляде.
Это и есть моя правда. Горькая, одинокая и беспросветная.
*****
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца!
Если история откликнулась вам в душе — обязательно напишите, чем задела, какие мысли или воспоминания вызвала.
Мне очень важны ваши отклики и мнения — ведь именно для вас и пишу!
Поставьте, пожалуйста, лайк, если рассказ понравился, и не забудьте подписаться на канал — впереди ещё много уютных, живых историй.
Обнимаю — и до новых встреч в комментариях!
Вам понравится: