После ухода Марины в доме вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене. Даша продолжала перебирать рассыпанные по полу травы, раскладывая их по кучкам, но ее мысли витали где-то далеко, уносясь вслед за ушедшей соседкой. Хруст новых купюр в конверте, который Рита унесла и спрятала в другой комнате, все еще отзывался в ее ушах диссонирующим с обстановкой звуком. Это была не та, привычная плата – яйцами, парным молоком или связкой сушеных грибов. Это были деньги.
Признание не только ее умений, но и ее нового, твердого статуса здесь, в этом доме, в этой жизни.
Рита вернулась в горницу и молча опустилась на пол напротив, взяв в руки пушистый, похожий на маленькое солнце пучок ромашки.
— Ну что, травница, теперь ты, можно сказать, капиталистка, — попыталась она пошутить, разминая сухие цветочки в пальцах, но шутка прозвучала плоско и натянуто, повиснув в воздухе.
Даша медленно покачала головой, ее пальцы замерли на стебельке душицы.
— Это не мои деньги. Это... инвестиция. Инвестиция в доверие. Бабушка всегда говорила: «Люди платят не за пучок травы, а за уверенность, что им помогут, что боль отступит». Видимо, теперь они действительно уверены.
Она аккуратно отложила в сторону перебранный зверобой и пошла к бабушкиному сундуку, темному и массивному. Железный замок тускло блестел в пробивающемся сквозь занавеску утреннем свете. Даша провела по его ребристой поверхности подушечками пальцев, вспомнив, как бабушка впервые открыла его перед ней, в ту памятную, тяжелую ночь. Тогда она чувствовала только гнетущую тяжесть ответственности и страх не справиться. Сейчас же, подходя к сундуку, она ощущала нечто иное, новое — спокойное право собственности. Не на вещи, не на старые письма и рушники, а на знание.
На многовековое наследие.
Она достала из складок простой блузы, маленький, темный от времени ключик на потертом, истрепанном шнурке — тот самый, что бабушка вложила ей в холодную, дрожащую ладонь в их последний вечер. Ключ, теплый от тепла ее тела, легко, без малейшего сопротивления вошел в замочную скважину и повернулся с тихим щелчком, эхо которого разнеслось по тихой комнате. Затем с легким скрипом, словно нехотя, поднялась тяжелая деревянная крышка, открывая взору сокровища, хранимые внутри.
Внутри, поверх старого, потрепанного травника в кожаном переплете и аккуратных свертков с засушенными корешками и семенами, теперь лежал тот самый конверт. Рита аккуратно, почти благоговейно положила его сверху, и теперь он выглядел не чужеродным предметом, а частью содержимого, как очередной важный артефакт в живой, растущей коллекции рода.
— И что будешь с этим богатством делать? — осторожно спросила Рита, заглядывая через ее плечо в темноту сундука, пахнущую сухими травами, пылью и историей.
Даша медленно, словно прикасаясь к чему-то священному, провела ладонью сначала по шершавой коже переплета травника, ощущая под пальцами вытисненный узор, а потом по конверту.
— Не знаю. Пока не знаю. Но теперь я точно знаю, что они есть. И что я могу их заработать. Сама. Своими руками и своими знаниями. Это не милостыня, не подачка от жалости, а... оплата труда. Настоящего.
Она с легким усилием закрыла массивную крышку сундука, и на этот раз щелчок замка прозвучал громко и отчетливо, как жирная точка, завершающая один жизненный этап и безоговорочно открывающая другой. Она повернулась к Рите, и в ее глазах загорелся новый, деловой, расчетливый огонек, которого подруга раньше в ней не видела.
— Знаешь, бабушка иногда покупала редкие травы у одного мальчишки из соседнего поселка, тот знал все дальние луга и болотца, куда никто не ходил. Может, стоит найти его и договориться о постоянных поставках? А еще... мне давно нужна нормальная, просторная сушилка для трав, а то на чердаке пыльно, паутина, да и место неудобное. И хорошие, чистые стеклянные банки для настоек и мазей, большие, с плотными крышками, а не эти вечные поллитровки из-под соленых огурцов.
Рита смотрела на нее с растущим, неподдельным удивлением и теплой, почти материнской гордостью.
— Смотри-ка ты... Деловая хватка, значит, просыпается. Я всегда знала, что ты не промах. Из тебя бы управляющую сделали в любом городском социальном проекте. Руководила бы людьми.
— Мне и своего проекта хватит, — улыбнулась Даша, и ее улыбка на этот раз была не печальной, а ликующей. — Проект под названием «Моя жизнь». С дочерью, с травами, с этим домом. Больше мне ничего не нужно.
В этот самый момент с улицы, со стороны калитки, снова донесся нарастающий шум — на этот раз не нервный, единичный стук, а сдержанный гул нескольких перекрывающих друг друга голосов. Рита, как более любопытная, тут же подошла к окну и приподняла край занавески.
— Ой, караван подходит... Похоже, к тебе, доктор, целая делегация собралась. Три женщины, с сумками и корзинками. Лица озабоченные.
Даша вздохнула полной грудью, поправила сбившийся на голове платок и расправила плечи, скинув с себя остатки утренней расслабленности. Она больше не чувствовала предательской дрожи в коленях и сжимающего горло комка страха. Чувство тревоги сменилось спокойным, твердым чувством долга и... странным, щекочущим нервы предвкушением нового дня и задач. Новый день приносил новые испытания. И у нее теперь были не только бабушкины травы и ее книга, но и частичка ее мудрости, навсегда поселившаяся в сердце.
И ключ.
Ключ от сундука, от тайного знания, а может быть, впервые в жизни, и ключ от ее собственной, самостоятельно выстроенной судьбы.
— Ну что ж, — сказала она, уверенным шагом направляясь к двери, чтобы впустить в свою жизнь новых людей, новую боль, новую ответственность. — Работа ждет, клиенты не дремлют. Придется тебя снова на подхват поставить, Ритуль. Будешь воду в большом чане кипятить и гостей рассаживать, чтобы по очереди, без давки.
Рита фыркнула, уперев руки в бока, но в ее глазах светилась готовность немедленно броситься в бой и помочь.
— Командуй, шеф. Я к твоим услугам. Готова хоть сейчас ассистировать.
И когда Даша, сделав еще один глубокий вдох, открыла настежь дверь, чтобы впустить в дом первых посетителей, она сделала это с непривычной для себя, незнакомой прежде осанкой и внутренним стержнем. Она была на своем месте. И это место было теперь по-настоящему прочным.