Рассвет застал Дашу уже на ногах, вернее, она все еще лежала в постели, но с открытыми глазами, глядя в потолок, где в предрассветных сумерках едва угадывались знакомые очертания. Анюта проснулась на рассвете, как всегда по внутренним часам, с тихим, похожим на писк котенка похныкиванием, которое быстро переросло в требовательный, властный плач. Даша, не открывая до конца слипающихся глаз, привычным движением взяла дочь из колыбели, прижала к груди, устроившись поудобнее на просевшей подушке, чувствуя, как холодок простыни сменяется теплом маленького тельца. Пока Анюта сосала молоко, затихнув и уткнувшись курносым носиком в кожу, Даша медленно, словно всплывая со дна, приходила в себя, прислушиваясь к утренним звукам, складывающихся в знакомую симфонию: где-то за тонкой стеной поскрипывали половицы под неторопливыми шагами Риты, готовящей завтрак, с улицы, через приоткрытую форточку, доносилось настойчивое, нетерпеливое блеяние козы Белки, требующей незамедлительного доения, и отдаленный, сонный лай собак.
Осторожно, затаив дыхание, она переложила сонную, обмякшую Анюту обратно в кроватку, поправила сбившееся одеяльце и, с наслаждением потянувшись, накинула на плечи старенькую, но теплую бабушкину шерстяную шаль. Пахнущую травами и временем. На цыпочках, чтобы не разбудить дочь, она вышла на кухню. Рита, уже одетая в сарафан, но с взъерошенными от сна волосами и следами подушки на щеке, энергично, с громким стуком рубила капусту для утреннего салата.
— Доброе утро, соня, — бросила она через плечо, не прерывая работы. Лицо ее было сосредоточенным. — Чайник уже вот-вот засвистит. Садись, пока наша принцесса спит. Пять минут тишины — и то праздник.
Даша зевая кивнула, и принялась расставлять на столе чашки и тарелки, которые доставала из застекленного серванта. Движения ее были плавными, отработанными до автоматизма: ложки — справа, хлеб — посередине, в плетеной хлебнице, соль — в маленькой глиняной солонке у окна, где ее всегда ставила бабушка. Она заварила чай, бросив в толстый, обожженный глиняный заварник щепотку сушеной мяты — для бодрости и ясности ума.
Позавтракав в тишине, прерываемой лишь звоном ложек о тарелки, они молча принялись за ежедневные дела. Рита, напевая что-то неразборчивое под нос, взяла оцинкованное ведро и, покачивая им, отправилась к колодцу, ее шаги гулко отдавались по деревянному полу. Даша, тем временем, широко распахивала окна, выпуская из дома спертый, наполненный запахом сна и старого дерева ночной воздух и впуская свежий, с явной примесью аромата влажной земли, прохладной росы, и далекого, едва уловимого дыма. Она тщательно заправляла свою постель и Ритину походную раскладушку, вытряхивала половики, с силой хлопая ими о порог, и подметала пол в сенях, поднимая облачко серебристой пыли, которое кружилось в лучах утреннего солнца.
Вернувшись с тяжелым, плескающимся ведром ледяной воды, Рита поставила его на скамью у печки с громким, оглушительным в тишине стуком.
— Ну вот, водопровод в порядке. Теперь можно и твои волшебные травы разбирать. Командуй, что делать. Готова к учебе.
Они уселись прямо на прохладный, отполированный до блеска пол в горнице, разложив перед собой пеструю мозаику из холщовых мешочков, бумажных свертков и пучков засушенных растений. Даша, подобрав под себя затекшие ноги и подоткнув подол платья, принялась сортировать зверобой, аккуратно, с легким похрустыванием отделяя нежные листья и цветы от толстых, одеревеневших стеблей.
— Смотри внимательно, — она протянула Рите пушистую веточку, — вот видишь, если стебель слишком жесткий, темный, его не стоит использовать для чая или настоя — будет сильно горчить, испортит все дело. Только самые нежные части — листья и цветы, в них вся сила.
Рита, сморщив лоб от сосредоточенности, старательно повторяла ее движения. Длинные, ухоженные пальцы, привыкшие к клавиатуре, неловко, почти с опаской обращались с хрупкими, шелестящими стебельками.
— Ой! — она резко отдернула руку, уколовшись о жесткую, острую веточку. — Воинственное растение, ничего себе. Не зря, видно, таким крепким выросло.
Даша не смогла сдержать улыбки, глядя на ее комично-испуганное лицо.
— Не зря его зверобоем зовут. Силу в себе имеет, настоящую, с характером. С ним нужно уважительно.
Они работали в молчаливом согласии, погруженные в свои мысли. Скрип половиц под изредка меняющей позу Ритой, тихий шелест перебираемых листьев, мерное, безмятежное дыхание спящей Анюты — все эти звуки сливались в единую, умиротворяющую мелодию утра. Даша терпеливо показывала, как правильно связывать пучки бечевкой, чтобы они хорошо проветривались и не прели, как хранить разные травы в отдельных, подписанных мешочках, чтобы их сильные, индивидуальные ароматы не смешивались и не теряли своей целительной мощи.
Вдруг ее ловкие пальцы наткнулись на знакомый, упругий и жесткий стебель с мелкими, резными, серебристо-зелеными листьями. Полынь. Она узнала ее с первого прикосновения. Бабушка когда-то вывела на полях травника, своим тонким, бисерным почерком: «От дурного глаза и пустых, навязчивых мыслей. Очищает пространство».
Даша замерла на мгновение, сжимая в пальцах горький стебель, вспомнив тот далекий, залитый солнцем день на лугу, бабушкины слова…
Потом резко встряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и отложила стебель в отдельную, небольшую кучку.
— Это полынь. Для окуривания, — пояснила она, заметив вопросительный взгляд Риты. — После тяжелых больных или... после неприятных гостей. Очищает воздух. И мысли.
Она не успела добавить ничего еще, как снаружи, со стороны двора, раздался нетерпеливый, нервный стук в калитку. Не тот, крадущийся, ночной стук в стекло. Этот был наглым, требовательным и оттого особенно тревожным. Он резанул по утренней тишине, как нож.
Даша и Рита переглянулись. В глазах обеих вспыхнула тревога. Рита поднялась первая, отряхивая с коленей прилипшие травинки.
— Я посмотрю. Сиди.
Даша осталась сидеть на полу, скрестив ноги, но спина ее мгновенно напряглась, а сердце неожиданно заколотилось где-то в самом горле, перехватывая дыхание. Она прислушалась, затаившись. За дверью слышались приглушенные, но явно взволнованные голоса. Через минуту, показавшуюся вечностью, Рита вернулась. На ее обычно улыбчивом лице была маска из удивления и неловкости.
— Это... Марина. Та самая, первая, — тихо, почти шепотом сообщила она. — Со Степаном своим. Говорит, что после твоего отвара ему... гораздо лучше. Совсем отпустило и больше проблем не возникало. Принесла... расплатиться...
Она сделала небольшую, но красноречивую паузу и протянула Даше небольшой, туго набитый конверт.
Даша медленно, будто сквозь воду, поднялась с пола, чувствуя, как дрожат колени. Она взяла конверт. Он был неожиданно тяжелым, весомым в руке, гораздо тяжелее, чем все предыдущие платы — курами, яйцами, парным молоком или смятыми, засаленными купюрами. Она молча, не сводя глаз с Риты, разорвала край конверта. Внутри, аккуратно перевязанная бумажной полоской, лежала солидная пачка новых, хрустящих банкнот.
Деньги.
Настоящие, серьезные деньги.
Она стояла, держа в руках эту пачку, и смотрела на рассыпанные по полу вокруг нее травы. На золотистый зверобой, на серебристую полынь, на белоснежную ромашку. Потом медленно подняла глаза на Риту, ища в ее взгляде поддержки, ответа.
— Положи это, — тихо, но очень четко сказала она, — в бабушкин сундук. Туда, где лежат ее знания. Не в мои карманы. В сундук.
Рита с пониманием кивнула, без лишних слов и вопросов взяв конверт с деньгами. А Даша снова опустилась на колени перед щедро разложенными дарами земли. Ее пальцы, только что дрожавшие от неожиданности и смущения, снова обрели привычную твердость и уверенность. Она взяла пучок полыни, поднесла его к самому лицу и глубоко, полной грудью, вдохнула горький, очищающий душу аромат.