Глава 10: Хрупкое затишье
Следующие выходные, когда Катя приехала из техникума, встретили ее неожиданным, почти пугающим спокойствием. На автовокзале ее ждал Артем. Он стоял, засунув руки в карманы, но на его лице не было прежней растерянности и страха. Он улыбнулся ей, и в его улыбке читалось облегчение.
— Привет, — сказал он, беря ее сумку. — Пошли домой. Там… там кое-что происходит.
Он вел ее к своему дому, и Катя чувствовала, как сердце колотится в груди от тревожного предчувствия. Что ее ждет за этой дверью? Новая порция унижений? Ледяной прием?
Но то, что она увидела, переступив порог, заставило ее замереть от изумления. В маленькой квартире царил нехарактерный хаос. Дверь в комнату Артема была распахнута настежь, оттуда доносился скрежет передвигаемой мебели. И там, в облаке пыли, возилась Элаида Александровна. Она, в стареньком халате и платке, повязанном на голове, пыталась сдвинуть тяжелый книжный шкаф.
— Артем, не зевай! — бросила она через плечо, и в ее голосе не было привычной язвительности, лишь деловая озабоченность. — Поддень его вот здесь… О, Катя, приехала. Сними куртку, не стой в дверях. Проходи, помогай, раз уж будешь тут жить.
Это было сказано не как приглашение, а как констатация факта. Без восторга, но и без вражды. Катя, ошеломленная, повесила куртку и робко подошла к комнате.
Комната преображалась. Старую мебель сдвигали к одной стене, освобождая пространство. Элаида Александровна, вытирая пот со лба, что-то бормотала себе под нос: «…этот стол в гостиную, он тут только мешается… А кровать нужно поставить у окна, света больше будет… Для ребенка…»
При последних словах она на секунду замолчала, бросив на Катю быстрый, оценивающий взгляд, и снова принялась за работу. Катя поймала себя на мысли, что впервые видит свою свекровь не монолитом ненависти, а просто уставшей, немолодой женщиной, обустраивающей гнездо для своего сына и его будущего ребенка. Это зрелище было настолько неожиданным, что Катя на время забыла о всех прошлых обидах и с радостью включилась в работу.
Они двигали мебель, вытирали пыль, мыли окна. Артем, воодушевленный этой переменой, стал оживленнее, даже шутил. Напряжение, витавшее в квартире последние недели, казалось, немного рассеялось. Возникло хрупкое, зыбкое перемирие. Катя позволила себе надеяться. Может быть, самый страшный кризис миновал? Может быть, Элаида Александровна смирилась и теперь, видя их решимость, готова принять ее в семью?
На следующей неделе родители Кати пригласили Элаиду Александровну к себе, чтобы обсудить организацию свадьбы. Катя с замиранием сердца ждала их возвращения. Когда они наконец пришли, лица у всех были уставшими, но спокойными.
— Ну, договорились, — сообщила Валентина Николаевна, снимая пальто. — Будем праздновать здесь, у нас. Места больше, да и… атмосфера поприятнее.
Элаида Александровна, кивнув, добавила:
— Да, у вас просторнее. С нашей стороны гостей будет немного. Я, пара знакомых , отец Артема, если он сможет приехать, ну и пара его друзей. Человек десять, не больше.
— У нас родни и друзей, еще подруги Кати, наберется человек сорок, — сказал Евгений Сергеевич. — Так что в целом компания будет человек на пятьдесят. По-семейному, уютно.
Катя слушала и не верила своим ушам. Они говорили! Они действительно договаривались, как нормальные, адекватные люди! Не было скандалов, не было упреков. Были практические вопросы: о меню, о напитках, о музыке. Элаида Александровна вела себя сдержанно, даже вежливо. Она не улыбалась, но и не язвила. Казалось, она приняла ситуацию как неизбежное стихийное бедствие, с которым теперь приходится иметь дело.
Самым волнующим для Кати стал разговор о свадебном платье.
— Я думаю, лучше сшить платье на заказ, в ателье, — предложила Валентина Николаевна. — Оно будет сидеть идеально. Мы с Катей сами придумаем фасон. Это будет наш маленький секрет. — Она подмигнула дочери.
Идея пришлась Кате по душе. В этих хлопотах, в выборе ткани, в эскизах был отголосок той самой, желанной, красивой свадьбы, о которой она мечтала. Это была ее территория, ее маленький островок чистого, ничем не омраченного счастья среди бушующего океана проблем.
— Жених не должен видеть платье до свадьбы, — строго заметил Евгений Сергеевич, и все засмеялись. Даже Элаида Александровна позволила себе короткую, сдержанную улыбку.
В эти дни Катя ловила себя на том, что снова смотрит на Артема с надеждой и нежностью. Он, воодушевленный видимым перемирием с матерью, стал более внимательным, заботливым. Он расспрашивал ее о самочувствии, провожал до дома, иногда, тайком от матери, приносил ей какую-нибудь вкуснятину — то шоколадку, то пирожное. Он даже начал строить планы: «Вот получу следующую зарплату, купим тебе новое пальто. Зимой ведь гулять с коляской…» В этих простых, бытовых словах она старалась разглядеть ту самую любовь, в которую так отчаянно хотела верить.
Она была воспитана в любви. Ее родители всегда относились друг к другу с уважением и нежностью. Они спорили, конечно, но мирились, поддерживали в трудную минуту. Для Кати любовь была синонимом безопасности, доверия, взаимопонимания. И сейчас, когда буря, казалось, утихла, она всей душой цеплялась за веру в то, что и у них с Артемом все может быть так же. Что его странное поведение, его слабость — это лишь следствие давления матери, а теперь, когда это давление ослабло, ее любимый Артем вернется — сильный, надежный, любящий.
Она закрывала глаза на мелочи. На то, как он вздрагивал, когда мать повышала на него голос, хотя теперь это были не упреки, а просто резкие замечания. На то, как он иногда замыкался в себе, уходя в свои мысли. Она списывала это на стресс, на усталость от работы. Она верила, что рождение ребенка, их общая кровинка, окончательно все исправит. Ребенок станет тем цементом, который скрепит их хрупкую, дающую трещины семью.
Однажды вечером, когда они сидели в ее комнате, а за стеной мирно щелкал телевизор, Катя взяла его руку и положила ее себе на еще плоский живот.
— Он там, — прошептала она. — Наш сын.
Артем улыбнулся, но в его глазах, как показалось Кате, мелькнула не только нежность, но и тень той старой, знакомой паники. Он быстро ее поймал и прижал Катю к себе.
— Все будет хорошо, — сказал он, и она почувствовала, как бьется его сердце. Оно билось часто-часто, как у загнанного зверька. — Я обещаю.
И Катя верила. Она выбирала верить. Потому что альтернатива — признать, что она связывает жизнь с человеком, который женится на ней не по любви, а по чувству долга, и что ее свекровь лишь затаилась, но не смирилась, — была слишком страшной. Она сшивала разорванную ткань своей мечты о счастливой семье из тех обрывков, что ей предоставила жизнь: из мирных переговоров родителей, из обещания красивого платья, из редких моментов заботы Артема и из иллюзии затишья в доме его матери.
Она еще не знала, что это затишье — всего лишь глаз бури. Что Элаида Александровна не смирилась, а лишь сменила тактику. Открытая война оказалась неэффективной. Теперь она готовилась к войне позиционной, где оружием будут не крики, а колкие замечания, «заботливые» советы и тонкое, ежедневное внушение чувства вины. И самое страшное оружие — ее знание о беременности Кати — она приберегала на потом.
Но пока… пока Катя позволяла себе быть счастливой. Она перебирала образцы тканей для платья, придумывала прическу, слушала, как родители и Артем обсуждают рассадку гостей. И в этих простых, свадебных хлопотах она снова становилась просто влюбленной девушкой, которая верит, что выходит замуж по любви и что ее ждет долгая и счастливая жизнь. Эта вера была ее щитом, ее опорой. И она отчаянно надеялась, что этого хватит, чтобы выстоять в тех битвах, что ждали ее впереди.