Пелагея заметила Василия, и первая мысль была такая: опять он что-нибудь наплести Николаю. Ну, а что станет думать Николай? Тем более там, в больнице, откуда нет возможности ни узнать все, что было, ни что-нибудь сделать. Но в следующий момент, ловя лицом струи дождя, она подумала, что если любит, как говорит, то не поверит ни в какие сплетни, а если нет...
Забежав во двор, она увидела, что большая лужа, которая всегда образовывалась посередине двора, подобралась к самому порогу хатки. Пелагея открыла дверь, и струйка потекла внутрь, в коридор, Дети сидели на кровати. Девочки возились с куклами, Толик, подвинувшись к окну, читал книгу.
- Мама, какой дождь ужасный! – бросилась к матери Лида. – Мы испугались и спрятались, а Толик пришел весь мокрый!
Пелагея заметила, что на сундуке разложены мокрые штаны и рубашка.
- Мы были на речке с пацанами, а тут такой ливень, - словно оправдываясь, проговорил он, оторвавшись от книжки.
Пелагея стряхнула дождевые капли с лица, переоделась в сухое, разожгла примус, поставила на него кастрюлю с борщом, а сама пошла в коридор. Там уже натекла лужа, и ручей с улицы становился все шире. Она взяла лопату, вышла во двор и стала копать ерик, отводя воду в сторону огорода. Дождь не прекращался, и скоро мешок, который она накинула на голову и спину, промок. По спине потекли холодные струйки, но лужа перестала течь в коридор, а направилась в огород.
Пелагея поставила лопату к стене и вошла в домик, где уже пахло закипевшим борщом. Накормив детей, она снова переоделась, стащив мокрое платье и все, что было под ним. Есть уже не хотелось, Пелагея почувствовала, как она устала, прилегла на кровать и прикрыла глаза. Усталость разлилась по всему телу, дремота навалилась сразу. В последнее время ей все время хотелось спать, она с трудом вставала утром, не могла смотреть на кровать без желания немедленно упасть в нее. Она знала, почему это. Так было в каждую ее беременность. Кого-то тянет на соленое, кого-то – на сладкое, а ей хотелось спать. Это страшно раздражало ее свекровь, которая видела в этом только желание уйти от работы, побездельничать.
Пелагея уснула под шум дождя за окном и с мыслями, что нужно побыстрее переходить в новый дом. Уж туда точно вода с улицы не затечет...
А Васька пришел домой и с порога прошипел со злостью:
- Эта опять катается с шоферами! Надо Кольке сказать, а то он сопли жует, я смотрю!
- Ты про кого, Вася? – спросила Маруся.
Она возилась с тестом, лепила вареники, которые Васька любил.
- Как про кого? Про Польку Колькину! Но я ему глаза открою!
Маруся вдруг остановилась перед ним, взглянула прямо в глаза и голосом, которого Васька не слышал от нее никогда, произнесла:
- Когда вы с мамашей отстанете от нее? Чего вам от нее надо? Вам мало надо мной издеваться? Нужно и брату жизнь испортить? Ты завидуешь, что они любят друг друга? Сам-то женился без любви, всю жизнь бегаешь к Ольге и думаешь, что никто не знает?
Она распалялась все больше, не давая Ваське прийти в себя. Он смотрел на нее широко открытыми глазами и не узнавал жены. Той самой – тихой, бессловесной, покорной. Он давно не считался с ней, приходил, когда хотел, в каком угодно виде, и она никогда не сказала грубого слова. Когда он с мужиками напивался и многие из них боялись идти домой в предвкушении «разговора» с женой, Васька чувствовал себя свободным и даже бравировал перед ними:
- Жену нужно держать в руках! Вот так! – он показывал крепко сжатый кулак, пьяно размахивая им. – Моя молчит всегда, потому что я – хозяин в доме!
И вот теперь Маруся не молчит, и не просто не молчит, а говорит! Да еще как! Нет, нужно поставить ее на место!
- Ты это чего? – угрожающим голосом прошипел он. – Ты ничего не попутала? Ты с кем так разговариваешь?
Он двинулся к ней. Маруся быстро отошла на безопасное расстояние, взяла в руки скалку со стола, где она лепила вареники.
- Только тронь!
В ее голосе было столько решимости, что Васька отступил. Во взгляде жены он увидел такое выражение, какого не видел ни разу за всю жизнь с ней.
- Ты, курица! Ты на кого замахиваешься? Да я тебя...
Он замахнулся, но Маруся в это время с
размаха ударила его скалкой по уху. Она испугалась сама и сразу выронила скалку, которая покатилась по полу. Васька ошарашенно смотрел на жену, потирая ушибленное ухо. Наконец он обрел дар речи.
- Да ты знаешь, что я с тобой сейчас сделаю?! – зарычал он.
Маруся сделала шаг назад. Она вдруг почувствовала, что не боится его, он показался ей маленьким, слабым, таким, который может только злословить, сплетничать, завидовать.
- И станешь сильным, правда? А как же – с бабой справился! Ну, давай!
Васька остановился. Чертова баба! Ты смотри, как осмелела! Врезать, что ли, чтоб помнила свое место? Но еще раз взглянув на нее, повернулся и вышел из кухни. Маруся обессиленно села на табуретку, уронив руки на колени. Она так любила его, когда они встречались, поддалась его настойчивости... Она вспомнила, как досадливо он сморщился, когда она сказала, что беременна.
- А Полю оставьте в покое! – повторила Маруся уже спокойнее. – Что она тебе сделала? Что ты, как баба-сплетница?
- Ну ладно, хватит! А то, я вижу, осмелела совсем! – прокричал он из комнаты.
Маруся вздохнула, поднялась с табуретки и продолжила лепить вареники.
Дождь закончился к ночи. Наконец утих его шум, постепенно смолкли ручьи, и только звонко звучали в вечерней тишине капли, падающие с веток, с крыш. Запахло свежестью, смешанной с запахом чистой травы, запахом ночной фиалки, которую Пелагея посеяла весной под окнами хатки. Лебеда, растущая между стеной домика и забором, распрямлялась, стряхивая тяжесть воды, блестела чисто вымытыми листьями.
После вечерней дойки доярки ехали в телеге, которая едва двигалась по размытой дороге. Филя молча сидел, держа вожжи, не отвечая на ворчанье женщин, упрекавших его в том, что не приехал за ними днем. Он попытался сначала отшутиться, что, мол, в такой дождь лошадь не хотела идти, но в ответ получил крик Дуськи, которая чуть не бросилась на него с кулаками:
- Так ты лошадь пожалел? А то, что мы домой ползли по грязи и под дождем, это ничего?!
Другие молчали или иногда посмеивались над их перепалкой, которая вскоре прекратилась, потому что Филя замолчал, понимая, что переговорить Дуську никакой возможности нет...
Пелагея куталась в теплую кофту, хотя было совсем не холодно. Ее знобило, и она почти уже была уверена, что заболела. Раиса, увидев ее состояние, сказала:
- Ты, девка, аспирину напейся, когда домой придешь, да горячего молока, а то свалишься.
Пелагея кивнула. Дома она опять постелила себе на сундуке, боясь, что заразит девчонок.