Почему любовь часто берут образом для выражения чего-то социального?
В случае с коммунизмом – ясно. Нет теории его построения. (Говорят, Сталин учёных предупреждал: «Без теории нам конец». Он и наступил.) То есть коммунизм очень трудно построить. Но так же трудно с любовью. Хоть её хочет и он и она, там столько совпадений должно произойти, что она – огромная трудность, чтоб случилась. Ну и чтоб сколько-то продержалась – тоже.
Если я прав, что Яковлев В. Н., с которым я впервые столкнулся вчера, ратовал за переход к академизму для выражения теперь уже (в 1946 году, после Победы) открытой дороги (враждебное капиталистическое окружение ослаблено) к коммунизму, то из того, что образу коммунизма (в академическом стиле в виде сияющей натурщицы) противостоит не только негативный академизм 19 века (лживо-бурно и, в общем, верно изображённый Пергамский фпиз на стене), но и бытовой хаос переднего плана, тоже выполненный в стиле академизма, то ясно, что Яковлев подпал под влияние тех, чьи последователи потом стали либералами (Ельшевская Андреева). Эти последние в своей ненависти к советскому считали соцреализм ложью, а тайной мечтой, мол, у него было вполне капиталистическое стремление к тому, что ниже пояса.
«Так, в натюрморте вынужденно соседствуют прекрасно стилизованный голландский букет и советская консервная банка,
а также скелет петрово-водкинской селедки.
Художники, спорящие об искусстве, совсем не похожи на приличных служителей муз: эти довольно потрепанные жизнью типы
пялятся на голливудские прелести красавицы. Вообще вся мизансцена скорее напоминает разгорающуюся оргию со стриптизом или обличительную версию «Сусанны и старцев», чем беседу о прекрасном. Эротический и насильственный характер художественного жеста, концептуального акта, каковым по существу и является этот шедевр, нескрываем: один из художников готов сдернуть с красавицы, демонстрирующей зрителю спину, прикрывающее ее спереди покрывало, роскошное, как занавес Кировского театра,
и жадно смотрит туда, где через минуту откроется ... Красавица же словно провоцирует его и готовится обнажиться, чтобы снискать полный триумф. Эротическая интонация «Спора об искусстве» не только не приглушена, но прямо-таки демонстративна, как победительная поза модели. В том месте, которое в классическом искусстве отводится картушу [мотив в виде полуразвёрнутого, часто с надорванными либо надрезанными краями рулона бумаги] с кратким изложением содержания аллегории, зритель натыкается взглядом на ворох женского белья, написанного с чрезмерной подробностью порнографических изображений и со всем живописным блеском академического реализма. Не совлеченные прекрасные покровы или модные изысканные туалеты, но самые обычные конца 1930-х годов
пояс с резинками, тонкие чулки и атласный лифчик датируют «Спор об искусстве» и в известном смысле ставят в этом споре точку, указывая на ту роль, которая отводилась искусству при сталинском режиме» (Екатерина Андреева).
Яковлев этим вракам поверил. Тем паче, что вскоре они стали не враками, и народ таки, как бы нехотя, но захотел смены так называемого социализма на капитализм. И потому такое – аж академическое – ублажение народа достигнутым им комфортом Яковлев для дела коммунизма не врагом счесть не мог.
Потому и противопоставил сияние натурщицы всему хаосу вещных дрязг всего-всего на переднем плане.
В том числе и скульптуру какого-то сверхмускулистого человека.
Спорт в СССР был в большой чести. (Тот, хоть и относится к самосовершенствованию, но…)
21 октября 2025 г.