Последний аккорд бетховенской «Аппассионаты» замер под сводами переполненного концертного зала, и на секунду воцарилась оглушительная тишина, прежде чем её разорвали громоподобные аплодисменты. Артём медленно опустил руки с клавиш рояля, чувствуя привычную слабость в пальцах и странную пустоту внутри. Поклон, улыбка, ещё поклон, букеты цветов. Он делал это автоматически, годами отточенным жестом. Он был Артём Воронцов, виртуоз, чьи альбомы расходились миллионными тиражами, чьи гастроли были расписаны на годы вперёд. Но сегодня, как и в последние несколько лет, за ослепительной улыбкой скрывалась лишь усталость и ощущение, будто он играет чужую музыку в чужой жизни.
В артистической у него зазвонил телефон. На экране светилось имя его менеджера, Олега.
— Артём, блестяще! Абсолютно блестяще! «Культура» хотят взять у тебя интервью завтра утром. И есть предложение — небольшой акустический концерт в твоём родном городе. Старая филармония. Символично, да? Возвращение триумфатора!
Артём поморщился. Возвращаться туда он не хотел. Город N был для него не просто точкой на карте. Это была закрытая рана, шрам на душе, который он предпочитал не тревожить.
— Олег, нет. Я не поеду.
— Да ты послушай! — затараторил Олег. — Там сейчас фестиваль памяти Сергея Гордеева, твоего старого учителя! Это же прекрасный повод! Пресса схавает с потрохами. «Любимый ученик возвращается» и всё такое.
Услышав имя Гордеева, Артём сжал телефон так, что костяшки побелели. Сергей Петрович. Его учитель, его наставник, второй отец. Человек, который разглядел в замкнутом мальчишке из глухой провинции талант и помог ему вырваться в большой мир. И человек, перед которым он был виноват. Виновен так, что десять лет не мог заставить себя позвонить или написать. А потом стало слишком поздно — два года назад Сергея Петровича не стало.
— Хорошо, — тихо сказал Артём. — Согласен.
Дорога в город N показалась ему бесконечной. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее сжималось сердце. Он узнавал знакомые повороты, старые придорожные дубы, синеву реки вдали. Память, которую он так тщательно пытался похоронить в себе, оживала, согревая изнутри тёплыми картинами юности и одновременно разрывая его на части острыми шипами вины и сожаления.
Город встретил его тишиной и запахом цветущих лип. Всё было таким же, как десять лет назад. Та же потрёпанная брусчатка на центральной площади, те же старые фонари, тот же скрипучий флюгер на здании музея. Он остановился у гостиницы, но не мог заставить себя войти внутрь. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту — к старому двухэтажному дому с мансардой, где когда-то жил Сергей Петрович и где он, Артём, провёл лучшие годы своей жизни.
Дом стоял на окраине, у самого леса. Он выглядел заброшенным: краска на ставнях облупилась, в саду буйно разрослась крапива. Сердце Артёма упало. Он подошёл ближе и сквозь пыльное стекло окна заглянул внутрь. И обомлел.
В гостиной, посреди комнаты, стоял рояль. Тот самый, «Беккер», за которым он часами просиживал в юности. Он был накрыт чехлом, но его очертания были узнаваемы. А рядом, на стене, висели фотографии. Он пригляделся и увидел себя — шестнадцатилетнего, угловатого, с горящими глазами. Себя и Сергея Петровича за этим самым роялем. Себя и... Леры.
Лера. Елена. Дочь Сергея Петровича. Девушка с глазами цвета летнего неба и смехом, который звучал, как самая светлая музыка. Его первая и, как он тогда думал, единственная любовь. Они были так молоды, так счастливы. Он играл для неё, а она слушала, подперев голову руками, и в её глазах он видел целый мир. Он обещал ей вечную любовь. Обещал забрать её с собой в столицу, когда добьётся успеха. А потом... потом он просто уехал. Сломя голову, на прослушивание, которое устраивал знаменитый маэстро. Он уехал, пообещав вернуться через месяц. И не вернулся. Сначала были бесконечные занятия, потом первые концерты, гастроли... Он звонил редко, писал ещё реже. А потом связь и вовсе оборвалась. Он погрузился в новый, ослепительный мир, а старый, тёплый и такой родной, остался здесь, за стеклом пыльного окна.
Он стоял, не в силах оторвать взгляд от фотографии, и память снова накатила на него, горячая и болезненная. Он помнил её руки, помнил запах её волос, помнил, как они сидели на крыше этой самой мансарды и смотрели на звёзды. Это грело его, это было его самым сокровенным сокровищем. И это разрывало его на части, потому что он знал — он предал это. Предал их любовь, предал доверие Сергея Петровича.
На следующий день репетиция в филармонии прошла на автомате. Он играл, но не слышал музыки. Его мысли были там, в заброшенном доме. После репетиции он подошёл к директору филармонии, пожилому мужчине с умными глазами.
— Извините, я вчера был у дома Сергея Петровича Гордеева. Он... он выглядит заброшенным. Не подскажете, что с ним?
Директор вздохнул.
— Да, жалкое зрелище. После смерти Сергея Петровича дом должен был отойти городу, но началась какая-то волокита с документами. Дочь его, Елена Сергеевна, пыталась что-то сделать, но она живёт далеко, редко приезжает. Говорят, хочет продать, но покупателей на такой старый дом, да ещё на отшибе, нет.
— А... а где сейчас Елена? — с трудом выдавил Артём.
— В городе! — директор оживился. — Как раз на фестиваль приехала. Должна быть сегодня на вашем концерте. Вы же с ней знакомы, да? Должны быть знакомы, вы ведь у Сергея Петровича жили.
Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она здесь. В этом городе. Сегодня. Он увидит её.
Вечером, стоя за кулисами, он вглядывался в первые ряды зала, пытаясь найти её лицо. И нашёл. Она сидела рядом с проходом. Повзрослевшая, ещё более красивая, с печалью в тех самых глазах, которые он помнил. На ней было простое тёмное платье, и она смотрела на сцену пустым, отсутствующим взглядом.
Выйдя на сцену, он забыл все свои страхи и сомнения. Он играл для неё. Только для неё. Он играл ту самую сонату Скрябина, которую разучивал, когда влюбился в неё. Он играл отчаянно, страстно, вкладывая в музыку всю свою боль, всё своё раскаяние, всю свою тоску по тому, что он потерял.
Когда последний звук растаял в тишине, он открыл глаза и посмотрел прямо на неё. Их взгляды встретились. В её глазах не было ни гнева, ни упрёка. Лишь глубокая, бездонная печаль. Она медленно поднялась и вышла из зала, не дождавшись окончания аплодисментов.
Он бросился за ней, не обращая внимания на удивлённые взгляды зрителей и растерянного Олега. Он догнал её уже на улице, у старого фонтана на площади.
— Лера! — крикнул он.
Она остановилась, но не обернулась.
— Елена, — поправила она тихо. — Меня зовут Елена.
— Лера, прости меня, — он подошёл ближе, чувствуя, как дрожат его руки. — Я знаю, что ничего не могу оправдать. Я был молодым, глупым, ослеплённым славой... Я совершил самую большую ошибку в своей жизни.
Она наконец повернулась к нему. При свете фонаря её лицо казалось высеченным из мрамора.
— Ошибка? — она горько усмехнулась. — Ты сломал меня, Артём. И ты сломал отца. Он до самого конца ждал, что ты позвонишь. Напишешь. Хоть что-то. Он верил в тебя больше, чем в кого бы то ни было. А ты... ты просто стёр нас из своей жизни.
— Я не стирал! — в отчаянии воскликнул он. — Я не мог! Вся моя музыка... она вся о вас. О тебе. О нём. Я каждый день вспоминал. И каждый день мне было так больно, что я не мог дышать. Память... она согревала меня, потому что вы были самым светлым, что было в моей жизни. И она разрывала меня на части, потому что я был виноват.
Он рассказал ей всё. О своём одиночестве в блестящем мире славы, о пустоте, которую не могли заполнить ни аплодисменты, ни деньги, о том, как он жалел о своём решении с самого первого дня. Он говорил долго, сбивчиво, и слёзы текли по его лицу, но он не пытался их смахнуть.
Лера слушала его, и её лицо постепенно смягчалось.
— Папа тебя простил, — тихо сказала она, когда он замолчал. — Я нашла его дневник. Он писал: «Артём должен лететь. Его крылья созданы для неба, а не для нашей маленькой клетки. Жаль, что он забыл дорогу домой, но я не вправе его винить».
Эти слова прозвучали для Артёма как приговор и как прощение одновременно. Он опустился на скамейку у фонтана и заплакал, как ребёнок. Лера села рядом и молча положила руку на его плечо.
Они просидели так почти до утра, говоря обо всём. О прошлом, о настоящем. Она рассказала, что стала искусствоведом, работает в музее в соседнем городе, замужем, но брак неудачный. Он рассказал о своей пустой, кочевой жизни.
— Дом, — вдруг сказал Артём, поднимая голову. — Дом Сергея Петровича. Мы не можем позволить ему пропасть.
— А что мы можем сделать? — грустно спросила Лера. — У меня нет денег на его восстановление.
— А у меня есть, — твёрдо сказал Артём. — Я выкуплю его. Мы восстановим его. Сделаем таким, каким он был. И даже лучше. Мы откроем в нём музыкальную школу имени Сергея Гордеева. Для таких, как я. Для талантливых ребят из провинции, которым нужен шанс.
Лера смотрела на него, и в её глазах впервые за вечер вспыхнул огонёк надежды.
— Ты серьёзно?
— Никогда в жизни не был так серьёзен.
Прошёл год. Старый дом преобразился. В нём снова пахло деревом, краской и музыкой. Со стен смотрели фотографии Сергея Петровича, Артёма и Леры. В гостиной стоял отреставрированный «Беккер», а по всему дому раздавались голоса и смех детей.
Артём стоял у окна в мансарде и смотрел, как во дворе Лера, уже его жена, помогает маленькой девочке с бантами, его ученице, настроить скрипку. Он больше не гастролировал с прежним размахом. Он преподавал, писал музыку и был счастлив.
Память больше не разрывала его на части. Она согревала его, как тепло очага в этом доме, который снова стал домом. Он понял, что прошлое нельзя изменить, но можно дать ему новое будущее. И что самые прочные мосты в жизни строятся не из забвения, а из прощения и любви.
