Есть в русской литературе странная, почти болезненная тема — женщина, которая приходит и меняет всё. У Блока она Прекрасная Дама, у Маяковского — Лиля Брик с её холодным расчётом и горячими письмами, у Цветаевой — Парнок или Родзевич, те, кто ломают судьбы, не оглядываясь.
И всякий раз это не просто любовь, а какая-то метафизическая катастрофа, после которой мир становится другим. Вот и история Галы Дьяконовой — из той же оперы, только разыгранной не в Москве или Петербурге, а на выжженных солнцем каталонских скалах.
Представьте: 1929 год, Кадакес, маленькая рыбацкая деревушка на берегу Средиземного моря.
Приезжает семейная пара — она, Гала, тридцати пяти лет, жена признанного французского поэта Поля Элюара, человек с репутацией, связями, деньгами.
Рядом — муж, чьё имя гремит в парижских салонах. Они едут в гости к никому не известному каталонскому юнцу, который пытается что-то там мазать на холстах и живёт с родителями.
Дали двадцать пять, он беден, нескладен, психически неуравновешен и абсолютно, категорически невостребован.
А дальше Гала остаётся. Навсегда. Бросает успешного мужа, оставляет одиннадцатилетнюю дочь (больше никогда её не увидит!), отказывается от парижской жизни, от богемных салонов, от всего, что строила годами. Ради кого? Ради нищего сюрреалиста с усами-антеннами, у которого нет ни гроша за душой.
Вот тут-то и начинается самое интересное. Потому что если бы Гала была романтической барышней из романа Тургенева, которая видит в возлюбленном «прекрасную душу» и готова идти за ним хоть на край света — ну ладно, понятная история.
Но Гала-то была совсем из другой породы. Она была циничной, расчётливой, жёсткой как гвоздь. Современники называли её стервозной, холодной, корыстной. Анаис Нин писала, что у Галы «хищные глаза и каменное сердце». Бретон, папа сюрреализма, вообще не выносил её и называл «русской хищницей».
Она действительно была стервой — в самом что ни на есть классическом смысле.
Предупреждала Элюара ещё до свадьбы: не жди от меня верности, борщей и примерного поведения.
Заводила любовников направо и налево. Когда встретила Дали, вообще не церемонилась: забрала у молодого художника последние деньги (которые он одолжил!), увезла его из родительского дома, оборвала все связи с семьёй.
Отец Дали, кстати, проклял сына за этот союз. Понимаете всю абсурдность? Циничная авантюристка, которая всю жизнь умела считать деньги и извлекать выгоду, вдруг бросает обеспеченную жизнь ради нищего психа.
Тут невольно вспоминается Лиля Брик — ещё одна «русская хищница», как её любили называть. Только Лиля-то хотя бы оставалась в Москве, при муже-издателе Осипе, при связях, при квартире на Водопьяном переулке. У неё был запасной аэродром. А Гала?
Гала сожгла все мосты. Это как если бы Ахматова в тридцать пять лет бросила Гумилёва (который уже был Гумилёвым!) и уехала к безвестному студенику, который ещё ничего не написал.
И вот что поразительно: она не ошиблась. Гала обладала каким-то звериным чутьём на гениальность.
Она увидела в Дали то, чего не видел никто — даже он сам толком не понимал, что за зверь в нём сидит. Когда они встретились, Дали был невротиком, который боялся женщин, жил в мире собственных галлюцинаций и не умел продать ни одной картины.
А Гала взяла его за руку и сказала: «Мой маленький мальчик, мы никогда не покинем друг друга». И повела.
Это напоминает мне Цветаеву — не характером (Марина была существом диаметрально противоположным Гале), а той же абсолютной уверенностью в своей правоте, той же готовностью идти против всех.
Когда Цветаева выбирала Эфрона, она тоже выбирала нищего эмигранта без будущего, хотя за ней ухаживали вполне приличные господа.
«Я выбрала тебя на всех путях», — писала она.
Вот и Гала выбрала Дали на всех путях, только без цветаевских страданий и надрывов. Гала страдать не умела — это роскошь, которую она себе не позволяла.
Понимаете, в чём фокус? Гала не была музой в привычном смысле. Она не была Беатриче, которая вдохновляет одним своим явлением.
Она была кем-то вроде продюсера, менеджера, адвоката дьявола и психотерапевта в одном флаконе. Это она заставила Дали работать, когда он впадал в депрессию.
Это она таскала его картины по галереям, торговалась с коллекционерами, организовывала выставки.
Это она, чувствуя приближение войны (а чутьё у неё было, как у Кассандры), вывезла его в Америку в 1934-м — и не прогадала. В Штатах Дали выстрелил так, что его имя стало нарицательным.
Здесь стоит вспомнить, как по-разному судьба обошлась с русскими женами гениев. Софья Андреевна Толстая переписывала «Войну и мир» семь раз — и что?
Осталась в истории вечной стервой, которая «не понимала» мужа. Надежда Мандельштам спасла стихи Осипа, вызубрив их наизусть, таскала их через лагеря и ссылки — и вошла в историю святой мученицей. А Гала? Гала не переписывала и не зубрила.
Она делала из Дали бренд. Она понимала, что в ХХ веке мало быть гением — надо уметь себя продать. И она продавала Дали так, как Диагилев продавал «Русские сезоны».
Циничная прагматичность Галы — это, в сущности, очень по-русски. У нас принято думать, что русская душа — это Соня Мармеладова, которая идёт на панель ради семьи, или Наташа Ростова, которая танцует у дядюшки и любит всех подряд.
Но есть и другая Россия — Россия Салтычихи, купчих, которые управляли заводами, декабристок, которые ехали в Сибирь не только за мужьями, но и потому что понимали: там можно начать новую жизнь. Гала была из этой породы — из тех, кто не ждёт милостей от природы.
И вот что удивительно: при всём своём цинизме она была ему абсолютно верна. Не телом (любовников у неё было как у кошки, и Дали это знал и терпел), а чем-то более важным. Она верила в его гениальность так, как Раскольников верил в Наполеона, как Чацкий верил в разум. Фанатично. Безоговорочно. До конца.
Когда в 1968 году Дали подарил ей замок Пуболь и поставил условие, что будет приезжать только по письменному приглашению, это была не причуда сюрреалиста.
Это была благодарность. Он понимал, что без неё его бы не было. Совсем. Был бы безумный каталонец, который умер бы в забвении, а его картины нашли бы на чердаке через пятьдесят лет — и, может быть, тогда оценили. А может, и нет.
Думаю о том, что Гала оставила дочь. Одиннадцатилетнюю Сесиль. Просто ушла — и всё. Больше никогда не виделась. Это же чудовищно, правда? По меркам любой морали — чудовищно.
Но Гала жила по другим законам. Она не была Медеей, которая убивает детей в отместку. Она была кем-то вроде птицы, которая знает: если не улетишь сейчас — не улетишь никогда. И она улетела. Оставив гнездо, яйца, всё.
В русской литературе такие женщины почти не встречаются. У нас женщина всегда или святая, или грешница. Или Татьяна Ларина, которая выбирает долг, или Анна Каренина, которая выбирает страсть и кончает под поездом.
Гала выбрала страсть — и не кончила под поездом. Она прожила восемьдесят семь лет, умерла в собственном замке и была похоронена как королева.
Её часто сравнивают с Лилей Брик, и сравнение это напрашивается: обе русские, обе роковые, обе сделали из поэтов идолов. Но есть принципиальная разница. Лиля играла. Она была актрисой, которая наслаждалась своей властью над мужчинами.
Маяковский для неё был одним из, пусть и самым важным. А Гала не играла. Она выбрала Дали раз и навсегда. Всех остальных мужчин в её жизни можно было бы назвать «техническим персоналом» — они были нужны для здоровья, для развлечения, для чего угодно, но не для души.
Когда она умерла в 1982-м, Дали сошёл с ума. Буквально. Он перестал писать, перестал есть, перестал быть Дали. Просто угас. Это ли не доказательство того, что она была не просто менеджером, не просто музой, а какой-то его органической частью?
Они были как сиамские близнецы — можно удалить одного, но второй всё равно умрёт.
Понимаете, в чём парадокс истории Галы? Циничная, расчётливая женщина, которая всю жизнь считала деньги, заводила любовников и вела себя как стерва, совершила самый романтический поступок в своей жизни. Она поставила всё на зеро. На нищего, безумного, невостребованного художника. И выиграла.
Это как если бы Анна Каренина не бросилась под поезд, а открыла бы вместе с Вронским конный завод, который стал бы самым успешным в Европе.
Или если бы Наташа Ростова не вышла за Безухова, а сбежала бы с каким-нибудь бедным композитором — и тот написал бы благодаря ей «Лунную сонату». Русская литература таких финалов не знает. А Гала — знала.
Может быть, именно поэтому её так не любили сюрреалисты. Бретон, Элюар (который, кстати, простил её и остался другом), вся парижская богема — все чувствовали, что она не из их мира.
Она была слишком реальной для сюрреализма. Слишком практичной для искусства. Она не умела летать в облаках — она умела строить лестницы, по которым можно на эти облака забраться.
И вот что поразительно: она не ошиблась в главном. Дали действительно был гением. Сейчас его картины висят в Метрополитен и Прадо, его имя знают даже те, кто не отличит Рембрандта от Рафаэля. А ведь когда Гала выбирала его, ничего этого не было. Был только безумный юноша, который рисовал странные картины и боялся прикоснуться к женщине.
Так кто же она — циничная авантюристка, которая нашла золотую жилу в виде талантливого психа? Или женщина, которая разглядела в нём то, что не видел никто, и отдала ему жизнь? Думаю, и то и другое. Она была циничной — и романтичной. Расчётливой — и безумной. Стервой — и музой. Она была живым противоречием, и именно поэтому идеально подходила Дали, который сам был ходячим парадоксом.
В конце концов, она сделала то, о чём мечтает любая муза: она не просто вдохновила художника — она создала его. Без Галы не было бы Дали. Он так и остался бы провинциальным каталонским чудаком. А она превратила его в икону ХХ века.
Так что да, она была циничной и стервозной. Но она также была женщиной, которая в тридцать пять лет нашла в себе смелость начать всё с нуля. Бросить успешного мужа, оставить дочь, сжечь репутацию — ради нищего художника, в которого никто не верил. Кроме неё.
И это, пожалуй, и есть настоящая любовь. Не в стиле Тургенева с его вздохами и недомолвками.
Не в стиле Толстого с его нравственными терзаниями. А в стиле Достоевского — разрушительная, безумная, абсолютная. Когда ставишь всё на кон. И выигрываешь.