Не успел Евсей отпереть заиндевелые, поскрипывающие от старости и мороза двери, как бросилась к нему Федора на грудь, и разрыдалась.
– Да не убивайся ты так – попытался успокоить он плачущую жену, – не зря же говорят, что у Господа свои помыслы, значит, не подошло ещё наше время.
– У всех подошло, а у нас не подошло? – не успокаивалась Федора, – и когда договорились вы с Аксюткой одно и то же петь?
– Ничего мы не договаривались, – пожал могучими плечами Евсей, – значит, за́думка у него такая. Чтобы на ноги мы хоть немного встали да хозяйством каким-никаким обзавелись. А потом, вот увидишь, и детки пойдут.
И ведь прав он оказался, правда, только в одном: За следующие четыре года троих народили, а вот на ноги встать, так и не получилось. Федора, хоть и хваткая да работящая была, с появлением детей не помощница мужу стала. Ей бы с ребятишками да хозяйством, которого – пять кур да коза, управиться, какая уж работа? Тяжело стало одному Евсею такое семейство тянуть, за любую работу брался, а всё концы с концами едва сводили. Да ещё и изба в негодность приходить стала. То угол завалится, то крыша прохудится.
Думал, думал Евсей, как им из нужды выбраться, и надумал: Богатей местный, ещё по весне, артель лесорубов организовал, работа тяжёлая, но и деньги по тем меркам хорошие, вот и сговорился Евсей подменить заболевшего в самом начале зимы работника.
– Да куда ж ты собрался-то? – подступила к мужу расстроенная Федора, – куда ж я одна с рабятишками-то ма́лыми останусь? Ни дров натаскать, ни воды принести.
– Не переживай, – успокаивал жену Евсей, – дров я тебе полные сени натаскаю, а уж с водой как ни будь сама сладишь. Не на совсем, чай, еду. Месяц пролетит, не заметишь, зато все свои дела поправлю.
И как ни просила, как ни уговаривала Федора его остаться, не послушал. Обнял на прощанье её да детей, а на выходе остановился на пороге и долгим-долгим взглядом посмотрел на причитающую жену. Таким долгим, как будто на век прощался. Насмотреться хотел. А оно так и вышло…
То, что осталось от Евсея, старший велел собрать в мешок и отвезти жене. Хотя, если сказать по правде, и везти-то особо было нечего. Мужики, с кем должен был работать погибший, настаивали на том, чтобы сказать: мол, ушёл до′ветру, и как в воду канул, но Порфирий, поставленный хозяином во главе лесорубов, настоял на своём. С трудом, но всё же убедил он мужиков, что не дело это. Не по-христиански. Какую бы кончину не принял человек, всё должно быть по-Божески сделано. На том и порешили.
Двое посыльных, которых направили к жене Евсея с тяжёлой вестью, долго переминались с ноги на ногу у обнесённого хлипким забором двора и никак не осмеливались войти.
И только когда на крыльцо выбежали, сначала голозадый пацанёнок лет трех-четырех, а за ним простоволосая, одетая в длинную белую рубаху женщина, ходоки толкнули калитку.
Её протяжный стон привлёк внимание хозяйки и та, торопливо затолкав ребёнка в сени и одёрнув подол рубахи, выпрямилась и посмотрела на непрошеных гостей.
«Скррррып, скрррып» – раздалось из-под старых, растоптанных валенок и тут же стихло.
– Ну, – мотнула головой женщина, – чего замерли? Проходите, раз пришли. Вы от Евсея?
– Угу, – буркнул тот, что был постарше и цепко схватив попутчика за рукав, сделал еще один шаг к крыльцу.
«Дичь, видать, – женщина остановила взгляд на заскорузлом от крови мешке, что нёс один из визитёров, и благодарная улыбка чуть тронула её полные, красиво очерченные губы – Евсеюшка озаботился. Помнит, что голодно в доме».
– Ну что же вы? Проходите, погрейтесь. Замёрзли, чать?
«Вот…» – только и смог выдавить из себя мужчина и, опустив мешок на землю, снял шапку и перекрестился. То же самое сделал и его спутник.
И только тогда поняла Федора, что за «дичь» лежала возле её ног. Охнула, схватилась обеими руками за грудь и упала, как подкошенная. Ничего не помнила. Ни как в дом её внесли, ни как бабы соседские приходили да голосили. Очнулась только на другой день, когда уже гроб, сколоченный из припасённых Евсеем для ремонта крыши досок, посреди избы стоял. Ждал, когда хозяйка в себя придет, да мужа любимого в последний путь проводит.
А хозяйка поднялась с постели, обвела собравшихся невидящим взглядом, бросилась к домовине, хотела крышку сорвать, но не позволили ей этого сделать. Два дюжих мужика еле удержали. Откуда такая сила взялась? Да только нельзя было ей смотреть на то, что от мужа осталось. Сердце бы не выдержало, на кого бы детей бросила?
Опустилась она тогда на колени перед гробом, припала к нему головой, и заголосила, а когда сил уж голосить не было, да настала пора выносить хозяина, попыталась Федора встать, да не тут-то было. Ноги от горя отнялись. Тогда посадили её мужики на единственный в доме стул, да так и понесли за гробом.
Всё добрые люди за неё сделали, обо всём позаботились. И помины, худо-бедно справили, и детей присмотрели. Всё как положено. Всё как у людей.
Долго, ох долго убивалась по кормильцу Федора, лежала, как тень, никого и ничего не замечала. Проклинала и господ, и проснувшегося не по времени медведя, да и самого Евсея последними словами ругала. Ведь просила же, ведь умоляла не ходить с лесорубами. Как сердце чуяло. Не послушал. Мечтал, что как получит расчёт, так и крышу перекроет, и жене, первой красавице на всю округу, полушалок праздничный справит. Да и детишек чем побалует.
Всё сделал…
Успел только в зимницу зайти, да мешок с нехитрыми пожитками на нары поставить, как скрипнула недовольно входная дверь и впустила злющего Порфирия.
– Опять варнаки́ весь запас спалили, – обвел он суровым взглядом покрытые куржаком стены и измученных тяжёлой дорогой артельщиков: кого отправлять? Всех жалко. Все вымотались, но не справиться ему одному – Надо, мужики, на делянку за дровами идтить, – уже спокойней продолжил он, – может хоть там дровни́ца уцелела.
Выбор пал на Евсея, как на самого молодого и крепкого.
– Ты, паря, во-о-он на ту сосёнку ровняйся, – объяснил Порфирий, когда они вышли на крыльцо, – как дойдёшь до неё, слева дровни́к будет, снег покидаешь, а тут и я с волокушей подоспею. Понял? – уточнил он, протягивая Евсею лопату. – и ружьишко-то прихвати.
– Куды не понять? Эт я за́просто. А ружьё-то зачем?
– Положено так. Мало ли?
– А… Чего со мной будет? – беспечно махнул рукой Евсей и, несмотря на долгий переход, бодро зашагал навстречу судьбе.
Ни вскрика, ни злобного рычания зверя не слышал идущий с волокушей Порфирий, только увидел, как мелькнул зад уносящего страшную добычу шатуна.
Сорвал с плеча ружьё, да стрелять уже некуда было. Был человек, и нет человека. Это уже потом, всей артелью, останки Евсея собирали.
После похорон мужа Федора окончательно слегла. Ни сесть, ни встать. Как есть – бревно с глазами. Первое время присматривала за ней, несмотря на давнюю размолвку, откликнувшаяся на её беду Аксинья, да вскоре пришлось ей в Тобольск переезжать. Хоть и пророчила ей Федора в вековухах остаться, да только дождалась та всё же своего счастья. Со слезами простилась Аксинья с подругой, ладно, соседка, Матрёна, сердобольной оказалась. Жили они с мужем справно, а вот детей им Бог не давал. Так она и ребятишек к себе забрала, и за Федорой, как за родной, ухаживать стала.
Продолжение следует
☼ вам! С теплом, ваша Я ☺