Последующие несколько дней превратились для Лорелайн в подобие размытого, тревожного сна. Каждое утро она просыпалась с тяжелым, липким чувством страха, каждую ночь засыпала с трудом, боясь темноты и тех видений, что она могла в ней таить. Ее существование разделилось на два параллельных плана: один — внешний, прилично-покорный, где она механически выполняла волю тетки, и другой — внутренний, смятенный и ужасающий, где царил Он, призрак из зеркала.
Мистер Фарнсби действительно прибыл на обед, и Лорелайн, повинуясь железной воле тетки, играла роль заинтересованной и польщенной вниманием барышни. Она поддерживала беседу о Вергилии, кивала на его пространные рассуждения о севообороте и даже изобразила легкий румянец, когда он вскользь упомянул о «приятной перспективе объединения двух столь достойных семейств». Слова его были безупречно корректны, но взгляд, холодный и оценивающий, скользил по ней, словно он прикидывал ее будущую полезность, как прикидывают плодородность приобретаемого участка земли. После его отъезда миссис Гронгер пребывала в прекрасном расположении духа, предрекая скорое и выгодное окончание «дела», а Лорелайн, поднявшись к себе в комнату, долго сидела у окна, ощущая себя проданной с молотка еще до того, как прозвучали финальные торги.
Но даже эта унизительная мысль отступала перед главным, всепоглощающим страхом — страхом перед зеркалом. Она избегала смотреть в него, проходя по коридорам, отворачивалась, поправляя прическу у туалетного столика, и даже просила Бетти принести воду для умывания в кувшине, дабы не подходить к умывальнику, над которым висело небольшое овальное стекло. Однако избегать главного «обитателя» ее комнаты — большого зеркала в позолоченной раме — было невозможно. Оно висело напротив кровати, и его темная, глубокая поверхность манила и пугала ее одновременно, словно затаившаяся лесная лужа, в которой может таиться либо безобидное отражение неба, либо нечто неведомое и опасное.
Прошло три дня после визита викария, три дня молчания и страха. Лорелайн почти убедила себя, что все происшедшее было игрой ее расстроенных нервов, плодом отчаяния и внушения легкомысленных речей Энни. Мысль эта приносила облегчение, хоть и окрашенное горькой иронией: сойти с ума казалось ей едва ли не лучшим исходом, чем замужество с мистером Фарнсби.
Однажды после полудня, когда тетка удалилась в свою комнату для ежедневного отдыха, а мистер Гронгер укатил по делам в Йорк, в дом принесли коротенькую, торопливую записку от Энни Кларк.
«Дорогая мисс Эверард!
Мама только что получила письмо от миссис Гронгер, и мы будем вне себя от радости видеть вас у себя завтра на чай! Мы пригласили еще кое-кого из молодежи, будет весело и непринужденно. Мой брат Энтони как раз дома — он только что вернулся из Оксфорда и умирает от скуки в деревне, так что он будет особенно рад новому лицу. Ждем вас в три!
Ваша преданная
Энни Кларк.
P.S. Я умираю от любопытства! Никаких новостей?»
Лорелайн сжала записку в руке. Предложение было более чем заманчивым — вырваться из мрачного Гринторн-Мэнора, провести несколько часов в обществе веселой и простодушной Энни. Но упоминание о брате заставило ее насторожиться. «Умирает от скуки и рад новому лицу» — эта фраза, написанная с легкомыслием, свойственным Энни, на самом деле могла означать лишь одно: миссис Гронгер продолжит свою деятельную работу по «устройству» племянницы, и визит к Кларкам был всего лишь еще одним этапом в выставлении ее на всеобщее обозрение. Брат Энни, молодой человек из Оксфорда, несомненно, являлся новым «кандидатом» в ее длинном и безнадежном списке.
Несмотря на это, сама мысль о перемене обстановки была так сладка, что Лорелайн решила отбросить мрачные предчувствия. По крайней мере, общество Кларков обещало быть куда более приятным, чем общество мистера Фарнсби.
На следующее утро миссис Гронгер, за завтраком, подтвердила получение приглашения и свой план на день.
— Кларки — люди простые, но с достатком, — изрекла она, разламывая тост. — Их благосклонность может быть полезна для наших дел. А молодой Кларк, Энтони, как я слышала, подает надежды. Умен, образован. И наследство после отца получит немалое. Тебе следует быть с ним любезной, Лорелайн. Но без излишней фамильярности. Помни о своем достоинстве.
— Я всегда стараюсь помнить о нем, тетя, — тихо ответила Лорелайн, чувствуя, как знакомый комок обиды и унижения подступает к ее горлу.
— Надеюсь на это. Надень то голубое платье с отделкой кружевами. Оно скромно, но к лицу тебе. И прихвати тот свой веер с перламутром. Девушкам твоего положения полагается быть изящными.
В назначенный час карета Гронгеров подкатила к Хоуторн-Коттеджу. В отличие от мрачного Гринторн-Мэнора, это был уютный, даже немного нарядный дом из красного кирпича, утопающий в еще голых, но обещающих буйную зелень ветвях плюща. Сад вокруг него хоть и носил следы унылой осени, но обещал быть через несколько месяцев полным цветущих роз и георгин.
Их встретила сама леди Кларк, полная, румяная дама с добродушным лицом, и, конечно, Энни, сиявшая от восторга. Она бросилась к Лорелайн и схватила ее за руки.
— Мисс Эверард! Как я рада! Мы уже боялись, что вы передумали!
— Было бы глупостью отказываться от столь любезного приглашения, — с легкой улыбкой ответила Лорелайн.
Миссис Гронгер, обменявшись церемонными приветствиями с хозяйкой, была проведена в гостиную, где их уже ожидало еще несколько дам из местного общества. Воздух был наполнен легким гомоном голосов, запахом свежеиспеченного печенья и ароматом цветов, выставленных в вазах повсюду — видимо, оранжерея Кларков работала на полную мощь даже в это осеннее время.
Лорелайн, устроившись на диванчике рядом с Энни, на мгновение позволила себе расслабиться. Здесь, в этом светлом, уютном доме, под звуки непринужденной беседы, жуткие видения Гринторн-Мэнора казались ей дурным сном.
— Ну, рассказывайте! — прошептала Энни, наклоняясь к ней так близко, что локоны ее волн коснулись щеки Лорелайн. — Прошло уже несколько дней! Ничего нового? Никаких знаков? Вы так таинственно умолчали в прошлый раз!
Лорелайн вздрогнула. Веселая болтовня Энни вновь вернула ее к тому, от чего она так отчаянно пыталась убежать.
— Нет, ничего, — поспешно ответила она, опуская глаза и делая вид, что поправляет складки своего платья. — Я уверена, что это была просто… игра воображения. Усталость. Вы же знаете, как напряжены были последние недели.
На лице Энни отразилось разочарование.
— Ах, как жаль! — воскликнула она. — Я уже начала строить романы в своей голове! Мне так хотелось, чтобы у вас все получилось! Ну, ничего, — она тут же воспряла духом, — может, обряд нужно повторить? Или сделать что-то иное? Я могу спросить у Молли…
— Нет! — слишком резко оборвала ее Лорелайн, заставив пару ближайших дам обернуться на нее с любопытством. Она смущенно поправилась: — То есть, благодарю вас, мисс Кларк, но я не думаю, что стоит придавать этому такое значение. Это всего лишь забавное суеверие, не более того.
Энни надула губки, но в этот момент в гостиную вошел молодой человек, и ее внимание мгновенно переключилось.
— А, вот и Энтони! Брат, иди сюда! Познакомься с мисс Эверард!
Лорелайн подняла глаза и увидела юношу лет двадцати с небольшим, с открытым, добродушным лицом, украшенным парой веснушек, и такими же светлыми, как у Энни, волосами. Он был одет по последней моде, но с некоторой небрежностью, выдававшей в нем скорее студента, чем светского щеголя.
— Энтони, это мисс Лорелайн Эверард, наша новая знакомая, — с гордостью представила его Энни. — Мисс Эверард, мой брат, Энтони.
— Чрезвычайно рад знакомству, мисс Эверард, — произнес молодой человек, склоняясь в изящном поклоне. Голос его был приятным, баритональным, а улыбка — такой же открытой и дружелюбной, как у его сестры. — Энни уже замучила нас всех рассказами о вас. Мы начали думать, что из Лондона к нам пожаловала сама богиня.
— Вы слишком любезны, мистер Кларк, — вежливо улыбнулась Лорелайн, делая реверанс. — Ваша сестра также много рассказывала мне о вас. Я слышала, вы только что вернулись из Оксфорда?
— Да, на каникулы. Спасаюсь от университетской пыли и погружаюсь в деревенскую скуку, — рассмеялся он, усаживаясь в кресло напротив них. — Но, похоже, с вашим приездом скуке пришел конец. Энни права — вы вносите свежую струю в наше затхлое общество.
Он был оживлен, умен и говорил легко и занимательно об учебе, об Оксфорде, о книгах и последних научных открытиях. В отличие от мистера Фарнсби, его интерес к Лорелайн казался искренним и лишенным меркантильного подтекста. Он расспрашивал ее о Лондоне, о ее мнении по поводу недавно вышедшего романа, шутил и смеялся. При других обстоятельствах Лорелайн могла бы найти его общество вполне приятным.
Но несмотря на все усилия, она не могла отогнать от себя навязчивый образ — образ темных глаз, смотревших на нее из глубины зеркала. Она ловила себя на том, что кивает и улыбается молодому Кларку чисто механически, в то время как ее мысли витали далеко, в ее комнате, перед темным стеклом.
Энтони, видимо, почувствовал ее отстраненность. Его оживление понемногу стихло, уступив место легкому недоумению. Он делал новые попытки завязать беседу, задавал вопросы, но получал лишь краткие, вежливые ответы. Вскоре его взгляд потускнел, и он, сославшись на необходимость помочь отцу с каким-то делом, с несколько растерянным видом удалился.
Энни, наблюдая за этой маленькой драмой, нахмурилась.
— Что с вами, дорогая мисс Эверард? — спросила она, когда брат вышел. — Вы сегодня какая-то… рассеянная. Вам не понравился Энтони? Он, право, прекрасный мужчина! И умен не в пример прочим!
— Мистер Кларк очень мил, — поспешно заверила ее Лорелайн, чувствуя себя виноватой. — И очень интересный собеседник. Просто я… я немного устала. Простите мою неловкость.
— О, конечно! — Энни тут же смягчилась. — Я понимаю. Эта постоянная необходимость быть на виду, соответствовать… Это ужасно утомляет. Но, знаете, — она понизила голос, — моя тетушка говорит, что если вы будете слишком задумчивы, то никогда не найдете жениха. Мужчины, видите ли, боятся слишком умных и серьезных девиц. Им нужны веселость и легкость.
— Ваша тетушка, без сомнения, очень мудрая женщина, — с горькой иронией ответила Лорелайн.
Остаток визита прошел для нее в том же тревожном полусне. Она пила чай, ела изящные сэндвичи, поддерживала светскую беседу с леди Кларк и другими дамами, но сама себя ощущала марионеткой, чьи нитки дергает невидимый кукловод. Ее истинное «я» было заперто где-то внутри, дрожа от страха и ожидания.
Наконец, визит подошел к концу. Миссис Гронгер, довольно кивнув на прощание — видимо, сочтя поведение племянницы с молодым Кларком вполне удовлетворительным, — поднялась, давая знак к отъезду.
— Непременно приезжайте к нам на следующей неделе! — наперебой приглашали Кларки, провожая их к выходу. — У нас будет небольшой музыкальный вечер. Мисс Эверард, вы, ведь, играете на фортепьяно? Мы будем в восторге послушать вас!
Лорелайн пообещала, что непременно приедет, хотя сама мысль о новом выходе в свет повергала ее в уныние.
Дорога назад показалась девушке бесконечно долгой. Тетка, довольная собой и миром, разглагольствовала о достоинствах семейства Кларк и о том, какие выгоды может принести связь с ними, особенно если молодой Энтони действительно проявит к Лорелайн серьезный интерес. Лорелайн молчала, глядя в окно на унылый, серый пейзаж, который как нельзя лучше соответствовал ее внутреннему состоянию.
Вернувшись в Гринторн-Мэнор, она под предлогом головной боли сразу же удалилась в свою комнату. Ей нужно было остаться одной. Ей нужно было подумать. Или, что было более страшно, — посмотреть.
Она заперла дверь и, не зажигая свечей, подошла к окну. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в свинцово-серые тона. В доме царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине да отдаленными шагами служанок.
И тогда она почувствовала это — неодолимое, магнетическое влечение. Она медленно, будто против своей воли, повернулась и посмотрела на зеркало.
Оно было темным, почти черным в сгущающихся сумерках. Лишь слабый отблеск огня от камина дрожал на его поверхности. Она стояла и смотрела в эту темноту, и сердце ее бешено колотилось в груди. Страх сковывал ее, но теперь к нему примешивалось другое чувство — жгучее, неутолимое любопытство. Кто он? Почему он здесь? Что ему нужно от нее?
И самое главное — видит ли он ее сейчас?
Мысль эта, безумная и пугающая, вдруг придала ей решимости. Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Теперь она стояла прямо перед зеркалом, так близко, что могла бы коснуться его холодной поверхности. Она видела свое собственное бледное лицо, огромные испуганные глаза, темные круги под ними. Но в глубине стекла, за своим отражением, она различала неясные очертания — другую комнату, другую реальность.
Она зажгла свечу, стоявшую на туалетном столике. Пламя вспыхнуло, осветив ее лицо и отбросив призрачные блики на поверхность зеркала. И тогда она увидела его.
Он был там. Не призраком, не размытым силуэтом, а почти что реальным, осязаемым. Он сидел за письменным столом в какой-то просторной, богато обставленной комнате, склонившись над бумагами. Он был без сюртука, в жилете и с засученными рукавами рубашки, и на его лице застыло выражение глубокой задумчивости. Казалось, он был погружен в работу и совершенно не подозревал о ее присутствии.
Лорелайн затаила дыхание. Страх постепенно отступал, уступая место странному, почти болезненному волнению. Он выглядел таким… обычным. Таким человечным. Никакой мистики, никакой потусторонней жути. Просто молодой человек, работающий в своем кабинете.
Незнакомый кабинет. Незнакомые книги в шкафах за его спиной. Незнакомый вид из высокого окна — она успела мельком заметить темные очертания деревьев, явно принадлежащих какому-то большому, ухоженному парку.
Он поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то, и провел рукой по глазам, устало потирая переносицу. И в этот миг его взгляд упал прямо на нее. Вернее, не на нее, а на зеркало, в которое он, видимо, смотрел чисто машинально, чтобы дать отдых глазам.
Их взгляды встретились.
Он замер, и выражение усталой рассеянности мгновенно сменилось на его лице крайним изумлением. Его глаза широко раскрылись, губы приоткрылись. Он медленно поднялся из-за стола, не отрывая от нее взгляда, и сделал шаг вперед. Теперь они стояли друг напротив друга, разделенные лишь тонкой, холодной преградой стекла, и целой пропастью неизвестности.
Лорелайн не шевелилась, не дышала. Она видела каждую черту его лица — строгий разрез губ, темные, чуть взъерошенные волосы, умные, проницательные глаза, в которых читалось не только изумление, но и вспышка какого-то иного, более глубокого чувства. Восхищения? Признания?
Он поднял руку и медленно, почти невероятно осторожно, протянул ее к зеркалу. Его пальцы, длинные и изящные, коснулись стекла с его стороны.
Импульс, сильнее страха и рассудка, заставил Лорелайн повторить его жест. Ее собственная рука, тонкая и бледная, поднялась, и кончики ее пальцев коснулись холодной поверхности как раз напротив его руки. Они стояли так, разделенные и в то же время соединенные невидимой связью, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.
Он что-то сказал. Она увидела, как шевелятся его губы, но не услышала ни звука. Только тихий треск поленьев в камине да собственное бешеное сердцебиение отдавались в ее ушах.
Он повторил, четче артикулируя слова. Она смотрела на его губы, пытаясь прочитать по ним. Казалось, он спрашивал: «Кто вы?»
Она покачала головой, стараясь жестом показать, что не слышит его. Ее собственная попытка заговорить — тихое, срывающееся «А кто вы?» — также, очевидно, не достигла его слуха, ибо он нахмурился, с недоумением склонив голову набок.
Они смотрели друг на друга в полном недоумении, понимая, что видят, но не слышат. Это было одновременно и ужасно, и восхитительно. Ужасно — потому что делало контакт почти невыносимым, восхитительно — потому что доказывало реальность происходящего. Это не был сон. Это было нечто иное, необъяснимое, но осязаемое.
Он вдруг вздрогнул, видимо, что-то придумав, и показал жестом, чтобы она подождала. Мужчина отвернулся и начал что-то искать на своем столе. Через мгновение он вернулся к зеркалу с листом бумаги и карандашом в руках. Он что-то быстро написал на бумаге крупными буквами и прижал лист к стеклу.
Лорелайн, сердце которой готово было выпрыгнуть из груди, прильнула к зеркалу, стараясь разглядеть написанное. Буквы были немного размыты из-за волнистости старого стекла и расстояния, но она смогла прочесть:
«КТО ВЫ?»
Дрожащей рукой она схватила свой собственный карандаш и блокнот для записей, что лежал на туалетном столике. Она торопливо, почти не глядя, вывела на чистом листе:
«ЛОРЕЛАЙН ЭВЕРАРД. А ВЫ?»
Она прижала листок к своему зеркалу, прямо напротив его взгляда.
Он впился глазами в написанное, его лицо озарилось пониманием, смешанным с еще большим изумлением. Он снова что-то написал на своем листе и показал ей.
«СИЛЬВАН БЛЭЙК»
Сильван Блэйк. У него было имя. Сильван. Имя, пахнущее лесом и тайной. Имя, которое теперь навсегда будет отзываться в ее сердце странным, трепетным эхом.
Он смотрел на нее, и в его глазах читался немой вопрос, ожидание, надежда. Они стояли так, молча, разделенные стеклом и пространством, но впервые за долгие недели Лорелайн почувствовала, что она не одна. Где-то там, далеко, в неведомом ей месте, существовал человек, который видел ее. Не ее приданое, не ее титул, не ее полезность. А ее саму. Испуганную, растерянную, но живую.
И в этот миг тишину разорвал резкий стук в дверь.
— Лорелайн! — раздался пронзительный голос миссис Гронгер. — Ты там? Спускайся вниз! Ко мне поступили кое-какие сведения о мистере Фарнсби, которые нам необходимо обсудить!
Лорелайн вздрогнула, как преступница, пойманная на месте преступления. Она инстинктивно отпрянула от зеркала, убирая листок с своим именем. В глубине стекла Сильван Блэйк тоже отшатнулся, выражение изумления на его лице сменилось настороженностью.
— Сию минуту, тетя! — крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Она бросила последний взгляд на зеркало. Он все еще стоял там, смотря на нее с немым вопросом. Она торопливо, почти с отчаянием, показала ему жестом, что должна уйти. Он кивнул, понимающе, и поднял руку в прощальном жесте.
Она задула свечу, погрузив комнату в полумрак, и, не оглядываясь, почти выбежала из комнаты, на ходу пряча в складках платья злополучный листок со своим именем.
Сердце ее бешено колотилось, но теперь уже не только от страха. В нем поселилось новое, незнакомое и пугающее чувство — чувство связи. Тайной, необъяснимой, но связи. У нее было имя. Сильван Блэйк.
И что бы ни готовила ей судьба в этом холодном, расчетливом мире, она знала, что отныне у нее есть своя тайна. Свой призрак. Свой единственный друг по ту сторону стекла.
Больше недели не было глав. Возвращаюсь к вам с новыми, надеюсь, не сильно заскучали)