В прошлой части я остановилась на французской революции, в эпицентре которой оказалась, сбежав от мужа.
Удивительно, но протесты на краю Франции выглядят как вечеринка под открытым небом. Люди стаскивают на трассы всё, что плохо лежит: от старых покрышек до диванов, перекрывают все дороги, разводят костры, жарят на них еду и поют песни под гитару. Клянусь, если бы мне не сказали, что это митинги, я бы решила, что попала на французские народные гуляния — вроде нашей Масленицы.
Обычно это продолжается днями и неделями, поэтому мы покорно оставили машину в пробке, похожей на процесссию паломников, и отправились пешком в ближайшую деревушку — искать, где переждать революцию хотя бы этой ночью.
Я уже начала впадать в депрессию и мысленно примерять на себя роль героини романа Толстого, потерянной в буржуазной Европе, когда заметила, что моим трем американцам откровенно весело. Они радостно переговаривались на английском, жуя окончания слов, поэтому из всего потока я улавливала только «awesome», «crazy» и «this is so cool». Что, судя по контексту, означало: «Это лучшее, что могло с нами случиться!»
Я шла за ними, задумчиво глядя на огни костров, и думала, что с желаниями надо быть осторожнее. Ещё утром я мечтала «жить, как эти ребята — легко, спонтанно, не зная, где окажусь завтра». Ну вот, пожалуйста. Вселенная не подвела: теперь я не знала, где окажусь даже через час.
Мои философские размышления прервал один из парней — тот, чьё имя я до сих пор путала с названием штата. Он радостно сообщил, что нашёл ночлег, через какое-то приложение для каучсерферов.
Слово «каучсерферы» тогда звучало для меня как название борделя, сомнительного заведения или клуба анонимных любителей мебели. Но оказалось, что всё прилично: это просто люди, которые бесплатно принимают у себя путешественников. Иногда, правда, не обходится без приключений.
Уже скоро мы стояли на пороге двухэтажного дома. Нашими спасителями оказалась пожилая французская пара — очаровательная, гостеприимная и абсолютно не владеющая английским (впрочем, мой французский был на уровне «bonjour» и «merci», так что мы были квиты).
Когда мы вошли, у них было такое выражение лица, будто мы — главный выигрыш в лотерее. С помощью Google Translate и бурной жестикуляции они рассказали, что у них трое взрослых детей, все разъехались, им стало грустно, поэтому теперь они принимают путешественников со всего мира.
А ещё они были женаты двадцать девять лет.
Двадцать девять! Я попыталась представить, как можно столько лет выносить одного и того же человека и почувствовала лёгкое недомогание.
Они пригласили нас помочь приготовить ужин и так я познакомилась с очередным чудом французской кухни — луковым супом. Мы нарезали столько лука, сколько я не видела за всю жизнь, и уже на середине процесса не понимали: это вообще блюдо или форма публичного наказания?
Нет, я очень любила лук в салатах, омлетах, мясе... Но суп из одного только овоща казался чем-то из области гурманских извращений. Но, к моему удивлению, это оказалось потрясающе вкусно! Пожалуй, если бы депрессии лечили луковым супом, Франция давно бы победила тревожность на государственном уровне.
Ужин сопровождался настоящим французским вином и уже после второго бокала языковой барьер начал растворяться, а после третьего мне показалось, что я бегло говорю по-французски.
Правда, вскоре я узнала, что алкоголь тоже способен вызывать панические атаки и если до этого все мои новые знакомые считали, что в России каждый держит дома самогонный завод и парочку медведей, то после той веселой ночи они наверняка до сих пор уверены, что все русские — немного ку-ку.
Продолжение следует.