К концу недели у Даши выстроился новый, непривычный и тяжелый ритм жизни. Каждый день начинался до восхода солнца и заканчивался глубоко после заката, а между этими отметками — бесконечная вереница дел, забот и тревог.
Днём, пока солнце медленно плыло по небу, заливая комнату тёплым золотистым светом, она управлялась с бесконечными хлопотами. Тяжёлый, раскалённый утюг в её руках методично скользил по пелёнкам и распашонкам, разглаживая складки и морщинки. Анюта в это время лежала на расстеленном одеяле рядом, забавно дрыгая ножками и пытаясь дотянуться до своих крошечных ступней. Её пухлые пальчики хватали воздух, а губки растягивались в беззубой улыбке.
Иногда Даша откладывала утюг в сторону, ложилась рядом с дочерью, закрывала глаза и просто вдыхала её запах — сладкий, молочный, смешанный с ароматом чистой детской кожи. Этот запах был лучше любого лекарства, он наполнял её сердце теплом и умиротворением, давал силы продолжать свой нелёгкий путь.
В те редкие минуты, когда Анюта засыпала, Даша брала в руки тяжёлый травник. Его страницы хранили мудрость многих поколений. Она листала их, шепча названия трав и показаний к ним, стараясь запомнить хотя бы азы. Её пальцы скользили по шершавым страницам, впитывая знания, которые теперь стали её священной обязанностью.
Ночами, когда посёлок затихал, погружаясь в глубокий сон, она принимала тех, кто нуждался в помощи. Люди приходили с разными бедами: с ожогами, простудами, бессонницей, нервными расстройствами. Они стучали в окно или дверь, просили о помощи шёпотом, словно боясь быть услышанными соседями.
С каждым днём Даша чувствовала, как растёт её уверенность. Она уже не так часто обращалась к книге, всё чаще вспоминая бабушкины советы и записи, заученные во время сна Анюты. В полумраке комнаты она находила нужные растения в заветных мешочках почти на ощупь, узнавала каждую травку, каждый корешок.
Но эта неделя оставила свой след. Даша истончилась, как тень, стала почти прозрачной. Недосып залегал синяками под глазами, а плечи сгибались под невидимой, двойной ношей — материнства и тяжёлого, ответственного дара. Её руки были в мозолях от работы, а сердце — полно тревоги за тех, кто приходил за помощью.
И вот в одно серое, бесцветное утро, когда небо накрыло землю словно свинцовое одеяло, Даша, едва держась на ногах от усталости, пыталась справиться с двумя делами одновременно. Одной рукой она укачивала на коленях капризничающую Анюту, которая хныкала и вертелась, а другой тянулась к шипящему на плите чайнику, из носика которого вырывались струйки пара.
В этот момент перед двором раздался резкий хруст гравия и знакомый рыжий хэтчбек, видавший виды, с визгом затормозил у калитки, подняв клубы пыли. Дверца машины с громким хлопком закрылась, и на порог дома буквально влетела Рита. Она появилась словно вихрь — загорелая, с сияющими от возбуждения глазами, с двумя огромными сумками, набитыми до отказа, которые едва могла удержать.
— Я вернулась! — её громкий, радостный голос разорвал тишину дома, словно фейерверк, наполнив пространство энергией и светом. — Ох, Даш, ты только посмотри, что я тебе привезла…
Но она внезапно осеклась на полуслове. Её взгляд, полный энтузиазма, вдруг стал серьёзным. Рита внимательно, пристально вгляделась в лицо подруги, и её широкая улыбка медленно угасла, сменившись выражением искренней тревоги и сочувствия.
— Господи, Даша… Ты как… свечка догоревшая. Вся измученная, серая, — в её голосе прозвучала неподдельная забота и страх за состояние подруги.
Даша попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, неестественной, лишь подчеркивающая её изнеможеный вид. Тёмные круги под глазами, бледная кожа и дрожащие руки говорили сами за себя.
— Ничего, справляюсь. Анюта вот… последние ночи почти не спит, капризничает, — пробормотала она, стараясь звучать бодро.
Рита, не теряя ни секунды, решительно отбросила сумки на пол с глухим стуком. Не говоря ни слова, она бережно, но уверенно приняла Анюту из ослабевших рук подруги. Малышка, почувствовав чужие объятия, притихла и уткнулась носиком в плечо тёти, ещё не понимая, стоит ли закатить новый концерт или подождать.
— Так принцессу нашу я у тебя забрала. А ты, дорогая, иди садись. Сиди и не двигайся, слышишь? — голос Риты звучал твёрдо,тоном не терпящим возражений.
Она мгновенно завладела пространством с той же уверенностью и лёгкостью, как и в свой первый приход. Словно хозяйка в собственном доме, Рита ловко устроила Анюту на сгибе локтя — малышка притихла в её объятиях, почувствовав доброту и тепло. Одной рукой она лихорадочно распаковывала сумки, из которых посыпались разноцветные пачки памперсов, баночки с яркими этикетками детского питания, аккуратно сложенные стопки новых ползунков и кофточек.
— Это всё тебе, — щебетала она, не останавливаясь ни на секунду. — И не вздумай со мной спорить. Я так соскучилась по настоящим, разорительным покупкам! — её голос звенел бодростью и энергией, но пристальный, анализирующий взгляд не упускал ни одной детали на осунувшемся лице подруги, — всё для нашей крошечки сладенькой! У меня всё есть, поэтому буду Анютку задаривать!
Рита расставляла покупки на столе, расправляла вещи, словно создавая вокруг Даши островок заботы и внимания. Её движения были легкими, уверенными.
— А теперь давай-ка рассказывай, — произнесла она, наконец присаживаясь напротив. — Всё по порядку. Как ты тут одна? Что произошло?
В комнате воцарилась особая атмосфера. Даша, держа в руках чашку душистого чая с бисквитным городским печеньем, впервые за долгое, бесконечно трудное время позволила себе непозволительную роскошь — говорить. Говорить откровенно.
Её голос звучал тихо, почти шёпотом, когда она рассказывала о страшной, гробовой тишине, наступившей после бабушкиных похорон. О ночных визитах соседей, стучащих в окно. О том, как дрожали её руки над открытым травником, как она пыталась вспомнить бабушкины советы. О бесконечной, высасывающей все соки усталости, что стала её постоянной спутницей.
Она не жаловалась — просто тихо и монотонно рассказывала о своей новой, суровой жизни. О том, как балансирует между материнскими обязанностями и новым призванием. О том, как учится быть той, кем стала.
Рита слушала, не перебивая. Она куталась в пар от чая, иногда делая короткие, понимающие замечания: «Я понимаю» или «Это должно быть невыносимо тяжело». В её молчаливом участии не было и тени жалости — только глубокое, искреннее уважение к тому, через что проходила подруга. Её присутствие давало Даше силы продолжать рассказ, делиться тем, что так долго хранила в себе.
— Знаешь, что? — сказала Рита решительно, когда Даша наконец замолчала, исчерпав себя до дна. Её голос звучал твёрдо, в нём слышалась неподдельная искренность.
Она медленно обвела взглядом комнату, словно впитывая атмосферу этого дома, пропитанного усталостью и заботой. В тишине было слышно лишь тихое дыхание спящей Анюты да тиканье часов.
— Ты — настоящая героиня, — продолжала Рита, делая акцент на каждом слове. — Я не шучу. В своём новом репортаже о «тяжёлой доле русской селянки» я и половины таких деталей не напишу, потому что мне просто не поверят, сочтут за вымысел. А ты… ты просто живёшь этим. Каждый день. Каждую ночь.
Рита встала, подошла к колыбельке и бережно уложила уснувшую Анюту. Её движения были плавными, заботливыми. Она нежно поправила одеялко, разгладила складочки, словно проверяя, удобно ли малышке. Затем вернулась к Даше.
Её руки, тёплые и уверенные, обхватили холодные, узловатые от работы ладони подруги. В этом простом жесте было столько заботы и силы, что у Даши перехватило дыхание.
— Так, слушай сюда и запоминай, — голос Риты звучал твёрдо, но в нём слышалась нежность. — Пока я здесь, ты отдыхаешь. Ты спишь. Ночью. А я буду дежурить у этой двери, если кому-то снова понадобится помощь. А днём я буду твоими руками, ногами и спиной. Поняла меня? Ты не одна. Хотя бы на время. Пока я тут.
И в этот самый момент что-то внутри Даши, долгое время натянутое до предела, как струна, готовая лопнуть, вдруг ослабло, сдалось.
Она.
Всего одно короткое слово, но произнесённое вовремя, с такой искренней готовностью разделить её ношу, оказалось сильнее всех целебных трав и отваров.
Даша просто кивнула, не в силах вымолвить и слова. Её исхудавшие щёки медленно, против воли, намокли от тихих слёз, которые текли по щекам, принося долгожданное облегчение.
Рита крепко, по-дружески обняла её, прижала к своему плечу. Её объятия были надёжными, как щит, закрывающий от всех невзгод.
— Ничего, ничего… Выкарабкаешься, — шептала она, гладя подругу по спине. — Я помогу. Обязательно.
В этот момент время словно остановилось. Две подруги находились в тишине дома, и в их объятиях была сила, способная преодолеть любые трудности.